Однако Кундухов имел весьма веские причины и для чувства удовлетворения. Будучи на русской службе он принес немало пользы и России и народам Северного Кавказа. Начальник Терской области граф Евдокимов и его преемник князь Святополк-Мирский высоко оценивали деятельность Кундухова в должности управляющего Военно-Осетинским, а затем Чеченским округом. В их официальных рескриптах указывалось, что благодаря Кундухову “разбои прекращены, народ предался мирным целевым занятиям, множество полезных мер введено для улучшения быта народного, и … по справедливости я (граф Евдокимов. – В. Д.) должен считать Военно-Осетинский округ самой надежной и благоустроенной частью левого крыла (Центрального и Северо-Восточного Кавказа. – В. Д.)”.12 Он “сумел не только удержать в повиновении чеченцев, но много содействовал успокоению других округов и, пользуясь доверием к нему туземцев, успел внушить им ту преданность и доверие, на которых основано нынешнее и будущее спокойствие края”. По признанию самого Кундухова, в стремлении “оказать большую пользу службе и краю (выделено мною. – В. Д.)” он “не знал усталости и готов был день и ночь трудиться”. Лучшей наградой его подвижническому труду стали любовь и глубокое уважение горцев. Когда чеченцы узнали о намерении Кундухова покинуть их, они добровольно предложили выдать по одному аманату от каждой семьи, чтобы удержать его рядом с собой.
Его заслуги не остались без внимания и со стороны русского правительства. Только за два года (1860 и 1861) Кундухову пожаловали чин генерал-майора, ордена Анны и Станислава 1-й степени, аренду в 12 тысяч рублей. В его подчинение передали еще два округа – Шатоевский и Ичкерийский. Перед ним открывались необъятные перспективы. Казалось бы, чего еще желать этому баловню судьбы – увешанному наградами 42-летнему генералу, у которого к тому же впереди столько времени.
Однако мятущаяся натура Кундухова не могла довольствоваться тем, что для другого было бы больше чем достаточно. С некоторых пор ему стало не хватать нравственного, творческого удовлетворения от своей деятельности. Постепенно это неуютное для человеческого духа состояние усугублялось растущим конфликтом между совестью и долгом, между замыслом и результатом, между идеальным и реальным. Сила, с которой Кундухов связывал самые радужные надежды и которой он преданно служил, превращалась в его и на его глазах в непреодолимую помеху в строительстве нового Кавказа. Кундухов был свидетелем вольных и невольных (но от этого не менее пагубных) ошибок в политике России, точнее – местных российских властей, в принципиальных вопросах – земельном, сословном, религиозном. В своих мемуарах он резко критикует ее за то, что, придя на Кавказ “в роли великодушного покровителя” и “благодетельного посредника между его разноплеменными народами”, пообещав, что “религия, адаты и родовые их интересы будут без малейшего прикосновения навсегда … свято сохранены”, равно как и привилегии местной аристократии, она на деле демонстрировала “изворотливое коварство”, “пуская в дело обман и хищение”.
Наряду с множеством подтверждающих это фактов, Кундухов приводил отвратительный и, судя по всему, не единственный, пример насильственной христианизации горцев: “Не желавших казаки связывали, и после сильных побоев неграмотный поп обливал их водой, а иногда и мазал им губы свиным салом; писарь записывал их имена и прозвания в книгу – как принявших по убеждению святое крещение – и после требовал от таких мучеников строгого исполнения христианских обрядов, коих не только они, несчастные, но и крестивший их поп не знал и не понимал. За непослушание же подвергали горцев телесным наказаниям, арестам и денежным штрафам”.
В оправдание такой политики Россия, как полагал Кундухов, “клевещет на мусульманскую религию, будто бы она враг всякой цивилизации”.
Порой Кундухов не столько упрекает, сколько досадует на Россию. Вместо того, чтобы осознать “свое могущество и долг великой державы” и заняться “на плодородной ниве его (Кавказа. – В. Д.) посевом семян цивилизации” с “целью развить и укрепить к России чистосердечную любовь честных и способных кавказских народов, имея за них порукою их чувство благодарности и выгоды жизни”, она отдает предпочтение силе оружия и разным “недостойным ухищрениям”, для “посева зла и пролития… невинной русской и туземной крови”. Причем, помимо всего прочего, силовая политика, по мнению Кундухова, требует в тысячу раз больших “жертв и расходов”.
С какого-то момента удачливый генерал понял свое бессилие изменить что-либо в этой порочной системе, а оставаться ее послушной частью значило “невольно делаться гибельным… орудием” для народа, который доверял ему. Сознание того, писал Кундухов, что “возвышение мое в сущности было не что иное, как устроение моего счастья на несчастье ближних”, внушило “отвращение к продолжению службы и к истекавшим от нее личным моим выгодам”.
