Но прежде необходимо уничтожить “постыдное, вредное, закоренелое и грубое невежество, переходившее от одного поколения к другому как заразительная болезнь”.6 Отменяя одни адаты и существенно изменяя другие, он стремится регламентировать горскую жизнь до “мелочей”, вплоть до подробных указаний: что и сколько может быть съедено и выпито на поминках, как вести себя женам на похоронах мужей, какие памятники ставить на могилах, каким божествам поклоняться, сколько человек приглашать на свадьбу и т. д.7 Причем М. Кундухов исходит из критерия “рациональности” или “нелепости” обычая, в данном случае – критерия весьма ненадежного, ибо традиционные культуры имеют свою “рациональность”, со стороны часто кажущуюся несуразицей. Не совсем понимавший это, Кундухов полагал, будто для успешного утверждения нового порядка достаточно строгого его исполнения, с широким применением штрафов по отношению к нарушителям.8 Круто ломая привычный уклад народной жизни, он, конечно, руководствовался самыми благими побуждениями и еще не мог знать о том, что другой “радикал-реформатор” Шамиль, заимствовавший восточные образцы государственности, уже после пленения признает грубой ошибкой свое стремление одним ударом покончить с “вредными” привычками горцев вместо того, чтобы предоставить это времени и естественному ходу вещей.9 Показательно, что и сам просвещенный Кундухов порой был бессилен выйти из-под власти обычая. В своих мемуарах он не без раскаяния приводит случай, когда ему пришлось убить одного негодяя, исполняя закон кровной мести. В этом эпизоде, как выразился первый рецензент Кундухова, З. Авалишвили, “под мундиром офицера русской армии обнаружился человек родового быта”.10
Мировая этнологическая наука пришла к выводу, что обычаи представляют собой отлаженную веками систему организации, жизнедеятельности и самосохранения общества, механизм приспособления к окружающей среде (рельеф, климат, поведение соседних народов и т. д.). Вобрав опыт многих поколений, они упорядочили человеческие отношения, прекратили состояние “войны всех против всех”, способствовали достижению социального равновесия, политической стабильности, этнической целостности. Обычаи, будучи еще и средством формирования народного самосознания, помогли людям обрести собственное лицо. В этой, так сказать, “самоидентификации” заложена мощная духовная и психологическая энергия, прочная нравственная опора, позволяющая этносу ощутить в себе то, что С. М. Соловьев назвал “природой племени”. Огромная информация об этой “природе” закодирована именно в обычаях.11
Народный быт – явление органичного свойства, откуда и проистекает его устойчивость, консервативность. Безболезненное его преобразование совершается лишь в результате длительной эволюции. Живучесть составляющих его институтов – быть может, первый признак их “целесообразности”. Если они отмирают, то происходит это не внезапно и не раньше, чем появится достойная им замена. Но даже тогда, когда обычай, чаще всего под давлением внешних факторов, утрачивает свою функциональность, он все равно остается частью культуры, бессознательным движением души и тела, о происхождении и смысле которого никто уже не задумывается.
Попытки насильственно разрушить естественный строй народной жизни всегда наталкивались на упорное сопротивление этой крепкой “конструкции”. Если и удается сломить его, то не до конца и ненадолго, но зато – непременно с драматическими потерями для духовного и физического здоровья народа. Рано или поздно срабатывают защитные инстинкты, и обычаи восстанавливаются, иногда в более ортодоксальном, подчеркнуто “оппозиционном” виде, как реакция на агрессию извне.
Еще раз подчеркнем: хотя Кундухов и не был лишен тщеславия – нормального качества крупной личности, он, тем не менее, не похож на человека, способного принести интересы народа в жертву своей карьере. Стремясь к быстрому упразднению обычаев с помощью жестких административных мер, он был убежден, что несет пользу людям и знает их нужды лучше, чем они сами. Реформатору, видимо, не хватило понимания главного: указами нельзя привить одну культуру к другой. Устрашениями – тем более. Местная культурная почва сама “отбирает” то, что сможет на ней произрасти, остальное отторгается. Похоже, осознание этого – через жестокую реальность – в конечном итоге пришло к Кундухову и стало его личной драмой.
