Эта новость удивила меня еще больше, чем первая, в то же время успокоив. Сопоставляя два события – возможное замужество и прием у короля, не знаю, какая глубинная вера в хорошее и доброе подсказывала мне, что под столь высоким покровительством со мной не случится ничего страшного.
Господин Карен, советуя хорошенько поразмыслить ночью над его предложением, был прав; я проплакала до утра, так и не сомкнув глаз, – настолько все случившееся отличалось от моих былых грез о супружестве. Слово, которое юные девушки никогда не произносят вслух, но беспрестанно повторяют в глубине души, слово «любовь» не имело тогда для меня еще никакого смысла, но если бы вы знали, Эдуард, сколько раз и мои подружки, и я заканчивали свои прекрасные и светлые планы на жизнь фразой: «О-о! Я выйду замуж только по любви!», то вы бы поняли мои страхи – ведь я внезапно оказалась перед угрозой быть отданной совершенно незнакомому человеку, вы бы почувствовали ту боль, которую оставляют после себя исчезнувшие надежды.
Никогда ранее я и думать не смела, что когда-нибудь мне придется воспротивиться воле отца, и, спрашивая себя, возможно ли это, я чувствовала непреодолимую слабость. Я много слышала о девушках, оказавших решительное сопротивление семейным планам, но для меня все это было как бы из романических повестей, не имеющих ничего общего с нашей жизнью. Иногда в пансионе среди неопытных юных сердец проскальзывал рассказ о какой-нибудь девушке, которая предпочла смерть отвратительному для нее замужеству, и мы глубоко сожалели о несчастной и восхищались ее отвагой. Но если мне и приходила в голову такая мысль, то не могу сказать, что я ее отбрасывала или она внушала мне страх; нет, просто я ощущала, что не способна пойти на такое. Я уподоблялась нищему, который, сколько бы ему ни говорили о роскошествах знатных господ, отворачивается к своему политому потом и слезами куску хлеба, не желая, не думая о чем-то большем – настолько он далек от милостей судьбы. Душе моей слишком уж недоставало смелости, и смерть казалась мне несбыточной участью. Я не видела ничего, что вырвало бы меня из-под нависшей угрозы, и мечтала только броситься в ноги королю с просьбой о защите. Но все это было из области фантазий, так как я, в конце концов, даже не знала, как толком объяснить ему, от какого такого несчастья прошу меня избавить. К тому же где мне было найти сил на подобный поступок – упасть на колени перед королем, рассказать ему о своих бедах, свершить насилие над собственной натурой, не способной даже, как я понимала, пойти против воли отца, который всегда желал мне только добра?
Если я и рассказываю вам все, Эдуард, то только затем, чтобы показать, что я всего-навсего слабая женщина, которая мало что может и против других, и ради самой себя.
Наступило утро, и господин Воклуа велел мне быть готовой к часу мессы; я передала ему, что хотела бы поговорить с ним минутку, и мне ответили за него, что мы побеседуем по пути в Тюильри. Спустившись в гостиную, я услышала из кабинета отца голос господина Карена, который, открыв дверь, сказал не допускающим возражений тоном:
– Надеюсь, король усвоит ваши доводы. Со своей стороны я могу только, как говорят испанцы, сказать одно: «Si no, no»[10].
Я резко отвернулась в сторону, чтобы не встретиться взглядом с человеком, который, казалось, имеет надо мной больше власти, чем родной отец. Увидев меня, он остановился и продолжил:
– И кроме того, посоветуйте барышне несколько облагоразумиться. Заплатив такую кучу денег, я не желаю, чтобы мне при каждой встрече корчили гримасу повешенного. Всего доброго, премного благодарен за внимание.
Господин Карен вышел, а я, взглянув на батюшку, увидела его лицо, раскрасневшееся, как я догадалась по бегающим глазам, от стыда, а не от негодования или ярости, чего вполне следовало бы ожидать.
– Что ж, идем, – сказал он, – час настал.
Отец пошел вперед, а я последовала за ним, размышляя о том, что другая девушка на моем месте, возможно, посмела бы ослушаться и потребовать объяснений. Когда я вышла во двор, он уже сидел в экипаже и остервенело листал переданные ему только что бумаги. Я не решилась обратиться к нему; даже когда я села рядом, он едва ли заметил меня, уставившись в документы и бормоча:
– Нужно покончить с этим. Хватит, хватит…
Чуть-чуть успокоившись, он аккуратно сложил бумаги, убрал их в карман и вынул оттуда другие, которые начал разглядывать не без некоторого удовлетворения.
– Он не может мне отказать, не может, – тихо повторял он, – это было бы слишком неблагодарно с его стороны… Хотя они никогда не помнят добра…
Переживания батюшки заставили меня почти что забыть о собственных, и я решилась осторожненько потревожить его:
– Вы получили какие-то печальные известия, не правда ли?
– Почему вы так подумали?
– Мне так показалось…
