Дискуссия продолжалась еще долго в том же духе, и, хотя ни один из спорщиков не смог переубедить другого, я молчаливо поддерживала Карена-старшего. Я верила в охвативший его инстинктивный гнев, раздумывая о том, каким же страшным он должен быть среди народных масс, не имеющих, как господин Карен, финансовых или клановых расчетов, чтобы не поддаться первому порыву. Упрямство же моего супруга, как это бывает с крайне самонадеянными людьми, лишь разгорелось при виде столь упорного противодействия. В ответ на предположение отца о возможности каких-то народных возмущений он только презрительно скривил губы:
– Одна рота королевских гвардейцев с плетьми – и с чернью будет покончено.
Затем, когда он увидел, что черни хватило трех дней, чтобы развалить четырнадцативековое королевство, он нисколько не изменил своей неистовой самоуверенности; не желая признать, что предложенные им меры ошибочны, он свалил вину на исполнителей, говоря, что еще пара верных полков решила бы в Париже все проблемы. Он немного унялся только после того, как газеты принесли известия о возведении на престол Луи-Филиппа и принятии новой хартии.
Вот здесь-то, Эдуард, и началась для меня новая полоса несчастий, которые я не опасаюсь доверить вашей столь честной душе. Вам, видимо, покажется странным, не правда ли, что женщина подвергается новым пыткам из-за одной статьи политической конституции ее страны. Новая хартия, принятая обеими палатами и одобренная королем, говорила, в частности, что в течение года будет принят закон, окончательно регулирующий порядок наследования пэрского титула. Пожар, разгоревшийся в сердце Гийома при этом известии, был поистине ужасен. Папаша Карен с удовольствием раздувал его, всячески высмеивая сына, боявшегося потерять надежду всей своей жизни. Как вы понимаете, в такой ситуации именно я принимала на себя ответный удар свирепевшего с каждым днем Гийома и грубые колкости его отца. Я не стану пересказывать вам происходившие в связи с этим омерзительные, все более и более жестокие сцены: лишняя боль ни к чему в моих воспоминаниях.
Прошло какое-то время; Гийом получил, но не показал мне, несколько писем от моего батюшки; господин Карен съездил в Париж и вернулся; батюшка, покинув воды Экса, приехал в наше поместье – он по-настоящему страдал. Для него политические пристрастия являлись вопросом веры и верность Бурбонам – целой религией. По прибытии он сразу же объявил о своем намерении последовать за королем в изгнание.
– Мы поговорим завтра, – ответил ему Гийом более участливым, чем обычно, тоном. – Для начала вам необходимо отдохнуть.
Наступил вечер, и, когда я вернулась к себе, зашел Гийом; тщательно прикрыв двери, он сказал, что хочет переговорить со мной о чем-то крайне важном. Обнаружив мое величайшее удивление по этому поводу, он счел нужным уверить меня, по своему обыкновению, в значительности того, что ожидает от меня.
– Не пугайтесь, – предупредил меня Гийом, – речь не идет о каком-то необычном поручении. Я хочу только, чтобы вы взяли на себя труд убедить вашего батюшку не уезжать из страны. Его отъезд, как я думаю, немало вас опечалит, и хотя бы поэтому вы должны найти веские аргументы, которые заставят господина де Воклуа отказаться от своего намерения.
– Я подчеркну мою печаль и возложу надежду на отцовскую нежность, которая избавит нас от разлуки.
– Отлично сказано, – поддакнул Гийом, – уверьте его, что и вы, и я придем в глубочайшее отчаяние.
– Благодарю, сударь, что вы разделяете мои чувства, – ответила я мужу. – И раз уж вы так рассчитываете на меня в этом деле, то, по-моему, есть и другие доводы, которые я могла бы привести.
– Например? – Гийом изучающе посмотрел на меня и уселся рядом.
Не знаю, стоит ли вам говорить, Эдуард, но в тот момент передо мной забрезжила надежда хоть в какой-то мере разрушить нелестное мнение Гийома обо мне, и я постаралась, так сказать, пошире развернуть перед ним доводы, которые вроде бы должны были его заинтересовать.
– Мой отец стар, – промолвила я, – и покинуть Францию в его возрасте означало бы согласие умереть на чужбине.
– Справедливо.
– Нет никакой необходимости давать Бурбонам это последнее свидетельство в преданности – его жизнь говорит сама за себя.
– Справедливо, очень справедливо.
– К тому же он может продемонстрировать свою верность другим, как бы последним актом своей воли. Он может, как поступили уже некоторые, отказаться от присяги новому правительству, положенной ему как пэру Франции, и отставкой выказать свой протест.
– Я вас умоляю, – откликнулся тут же Гийом, – не говорите ему ничего подобного.
– Почему?
– Почему? – замялся он. – Да потому, что не за тем я на вас женился!
– Что вы хотите этим сказать?
– Слушайте, Луиза, попытайтесь понять меня хотя бы раз в жизни. Это не так уж много, не правда ли?
– Я попробую, сударь, попробую…
