– Но, господин барон, она ждет вас в вашей комнате.
– В моей комнате?
– Да, господин барон, и я пойду предупредить ее о вашем возвращении.
– Ни в коем случае, – с гневом в голосе остановил его Луицци, – это ни к чему. Подите прочь; явитесь, только если я позвоню.
И Луицци прошел в свою комнату.
Когда барон открывал дверь, в его душе преобладала довольно странная смесь ярости, досады и жалости. Эта женщина явилась к нему, чтобы уничтожить на корню успех, достигнутый им не без некоторых усилий в салоне госпожи де Мариньон; возможно, она оставалась здесь так долго, чтобы просто испортить ему настроение. Луицци готовился к встрече с разъяренной фурией, и каково же было его удивление, когда он обнаружил госпожу де Фаркли всю в слезах; когда он подошел к ней, она, сложив руки, произнесла в совершенном отчаянии:
– О, сударь! Сударь! И последний удар суждено было нанести вам!
– Мне? Сударыня! – растерялся Луицци. – Я, право, не понимаю, что вы хотите сказать и о каком ударе речь.
Госпожа де Фаркли изумленно взглянула на Армана и уже спокойнее произнесла:
– Посмотрите на меня хорошенько, барон, узнаете ли вы меня?
– Конечно, сударыня, можно ли не узнать прекрасную женщину, которую я встретил вчера у госпожи де Мариньон; затем я видел вас в Опере, а на свидание сегодня вечером я просто не смел надеяться.
– Тогда скажите, пожалуйста, – продолжала Лора, – почему вы сели рядом со мной в гостиной госпожи де Мариньон?
Луицци виновато опустил глаза и ответил со смиренным нахальством человека, не желающего хвастаться победой:
– Но, сударыня, что же тут такого необычного, если кто-то хочет с вами познакомиться.
Лицо госпожи де Фаркли исказилось; внезапно побледнев, она дрогнувшим голосом прошептала:
– Понимаю вас, сударь: мне не должно казаться странным, что первый встречный хочет затащить меня в постель!
– О! Сударыня!
– Да-да, это ваши мысли, сударь! – едва сдерживала слезы и рыдания Лора.
Но почти тут же, волевым движением как бы взяв власть над своими чувствами, она продолжала вымученно-веселым голосом:
– Да-да, это ваши мысли, сударь, но я не думаю, что вы как следует рассчитали все последствия; стать любовником такой женщины, как я, – знаете ли вы, что это очень опасно?
– Я не более труслив, чем другие, – как можно нахальнее улыбнулся Луицци.
– Вы так считаете? – усомнилась госпожа де Фаркли. – Так вот! Клянусь вам, сударь, что, если бы я приняла ваши ухаживания, у вас поджилочки бы затряслись.
– Давайте испытаем мою храбрость, – придвинулся поближе Луицци. – Тогда увидим, так ли это.
– Ну хорошо! – поднялась госпожа де Фаркли. – Я могу стать вашей любовницей, сударь; но предупреждаю – впрочем, вы уже должны были уяснить это: я падшая женщина.
– Кто это сказал? – Луицци пытался унять возбуждение госпожи де Фаркли.
– Я, сударь; я говорю это прямо, не вводя себя и вас в заблуждение. Уже много долгих мучительных лет я страдаю от всяческой возводимой на меня напраслины, и теперь я хотела бы разок оправдать эту клевету – вы мой избранник, я буду вашей, если только… у вас хватит смелости взять меня.
Столь резкое и категоричное признание ошеломило барона, и в течение нескольких минут он никак не мог прийти в себя; госпожа де Фаркли села и грустно улыбнулась:
– Я же предупреждала, господин барон, что вам станет страшно.
– Не совсем так, сударыня, – возразил Луицци, стараясь взять себя в руки. – Признаться, столь нежданное величайшее счастье просто переполнило меня, и я несколько растерялся…
– Вы лжете, сударь! – не отступала госпожа де Фаркли. – Просто вы не рассчитывали столь легко преодолеть обычное женское сопротивление, через которое я так быстро переступила.
Луицци был совершенно сбит с толку; подобное бесстыдство было за пределами его воображения, он и предположить не мог, что госпожа де Фаркли если и пожелает затеять с ним игру, то сделает это в такой час и в его собственном доме. Помолчав какое-то время, он наконец выдавил из себя:
– Сударыня, честное слово, я не совсем вас понимаю…
– Ну тогда, – пожала плечами госпожа де Фаркли, – мне не остается ничего лучшего, как удалиться; только осмелюсь предположить, – она взяла в руки перчатки, – что у вас хватит честности убедительно объявить всем, что женщина, посетившая вас в десять часов вечера и ушедшая в час ночи, не отдалась вам, как, говорят, отдавалась многим другим.
Лора поднялась, и тут Луицци наконец сообразил, каким недоумком он выставил себя в глазах своей гостьи. К тому же до него дошло, что такое пренебрежение ею, вызвавшее головокружительный успех в гостиной госпожи де Мариньон, его же собственные друзья сочтут полным идиотизмом. Не говоря уж о том, что поступок, который в десять часов вечера сойдет за пренебрежение не в самом плохом смысле слова, после полуночи превращается в натуральное скотство.
Можно отказаться от свидания с хорошенькой женщиной, но никак нельзя прогонять ее, когда встреча уже состоялась.
А потому барон взял Лору за руки и, пытаясь усадить ее обратно, произнес как можно вежливее, что до сих пор ему не очень-то удавалось:
