– Мы с вами с ума сошли, оба. И говорим друг другу бог знает какие глупости. Вы, конечно, имеете полное право злиться на мое долгое отсутствие, но разве есть грех, который нельзя искупить? И разве пару часов неприятного ожидания нельзя простить за бесконечную преданность и любовь, которую вы так искусно умеете внушать?
Госпожа де Фаркли села и довольно-таки жестко произнесла:
– Забавно будет посмотреть, сударь, на ваши попытки объяснить все сумасбродством или глупостями, как вы изволите это называть.
В эту минуту Луицци посетила странная мысль; он вспомнил, как намеревался поступить, если ему удастся вновь встретить госпожу Дилуа. Обладать госпожой де Фаркли в десять часов, как только она появилась у него, то есть обладать ею точно так же, как и множество других франтов, которым она уступила или отдалась, – это было бы не так уж привлекательно; но возобладать над ней, показав предварительно, что он вроде как и не желал ее, заставить поверить всерьез в искреннюю и почти безумную страсть, до того оскорбив полным презрением, – вот что показалось Луицци оригинальным и не лишенным прелестной новизны поступком: это стоило некоторых трудов, тем более перед такой искусительницей, как госпожа де Фаркли; и с этого момента он воспылал к Лоре самой настоящей страстью, будто и в самом деле полюбил ее.
Все эти размышления промелькнули в голове барона с быстротой молнии, и, нежно склонившись к Лоре, он произнес:
– Да нет же, сударыня, нет, это было бы совсем не сложно – объяснить все сумасбродством или глупостью. Вы говорили слишком уж откровенно, чтобы я мог дать такое объяснение своим поступкам; но если бы ваши слова не были искренни, то, признаюсь, мне было бы невозможно оправдаться.
– Буду просто очарована, – пыталась улыбнуться госпожа де Фаркли, – если обнаружу, что хоть раз в жизни откровенность пошла мне на пользу; да, сударь, это будет прелестно – посмотреть, как вы попытаетесь доказать мне, что ваше отсутствие не было вызвано презрением, а все ваши последующие действия и слова не являлись еще большим оскорблением.
– Что ж, сударыня, на откровенность – откровенностью. Да, мое отсутствие и все мои последующие действия и слова – не что иное, как оскорбление.
– И вы рассчитываете их искупить? – с горечью сказала госпожа де Фаркли.
– Уж не знаю, удастся ли, – вздохнул Луицци, – в любом случае я скажу вам всю правду, и судите сами.
– Ну-с, я слушаю.
– Вы произнесли довольно страшное слово, сударыня, и я от всей души прошу у вас прощения за то, что повторю его; так вот, вы назвали себя падшей женщиной.
Слово, выскочившее у госпожи де Фаркли в горестном негодовании, заставило ее побледнеть, когда она услышала его из уст Армана; заметив это, он был тронут и попытался приблизиться к Лоре, но она остановила его легким движением руки и сказала приглушенно:
– Не обращайте внимания; я вас слушаю.
– Ну что ж! Сударыня, мне очень трудно говорить, но это слово должно вам объяснить все мое поведение.
– О да, – грустно произнесла Лора, – я прекрасно понимаю все ваше презрение! И тем не менее – редчайший случай, чтобы мужчина так жестоко бил женщину, как бы низко она ни пала, не причинившую, между прочим, ему ни малейшего вреда.
– О сударыня, как вы не правы! – воскликнул Луицци.
И, устремившись к своей цели, исполненным чувственности тоном он продолжил:
– Нет, сударыня, не это заставило меня обидеть вас. Моя грубость, презрительность и жестокость – все только оттого, что я почувствовал приближение любви; любви к вам, сударыня.
– Не может быть! – Лора не смогла удержаться от возгласа, полного надежды. – Так это только от любви?
