Я получил ваше письмо, Каролина. Да, вы чисты перед Богом, вы, проявившая милосердие к безумцу! Однако вы страдаете; разве ангелы тоже плачут? О! Неужели вы, обладая способностью одним словом перечеркнуть отчаяние души моей и успокоить ее, неужели вы безутешны? Не знаю, отчего ваши муки, Каролина; но если в чьей-то власти, кроме вас самих, прекратить их, то знайте, что есть у вас один друг, который дышит только вами и будет жить дальше лишь ради вас. Простите меня за сумасбродное предположение, но если обет, который вы должны вскоре произнести, продиктован тиранией опекуна или же кого-либо из ваших наставниц, то будьте уверены: одно ваше слово – и я сумею освободить вас! Возможно, я заблуждаюсь, но мне кажется, что такая грация и красота не имеет права добровольно обречь себя на погребение в скиту. Только полная безысходность или угрызения совести могут заставить человека уйти навечно в обитель мрака; а если добродетель и находит там убежище, то не раскрывается во всем своем блеске, не достигая основного земного предназначения – своим примером воодушевлять слабых и наставлять на путь истинный заблудших[365]. Неужели существо, сумевшее зажечь своей красотой столь пылкую страсть к его праведному сердцу, существо, которому небо обязано великим счастьем за всю ту радость, что оно может принести другим, неужели это существо должно жить в удалении от всех, включая меня, в равнодушии ко всем, в том числе и ко мне? Нет, это невозможно! Должно быть, есть какая-то темная сила, которую вы не смеете оттолкнуть, заставляющая вас пойти на столь ужасное самозаклание. О! Я все разузнаю, и если это так, если я не ошибаюсь, то горе тем, кто дерзнул на насилие над вами! Мне известно, в чьих руках ваша судьба! Я непременно повидаю этого вашего опекуна и допрошу его с пристрастием! О! Теперь мое сердце разрывает не собственная печаль, а ваша; вы страдаете, вы написали мне об этом, и, значит, я имею право… право взять вас под защиту, а может, и спасти вас… Теперь в жизни моей есть цель; я счастлив, я горд! Вы можете рассчитывать на меня.
«Ну и ну! – хмыкнул про себя Луицци, дочитав эти строчки. – Экий шустряк выискался! Прямо в дрожь бросает, когда подумаешь, что ответила ему моя бедная сестренка. Боюсь, она из тех схимниц, настолько проникнутых любовью к Богу, что никак не могут не запылать от первой же искорки мужской любви!»
В этих размышлениях Луицци пробежал глазами постскриптум Анри, которому он не придал никакого значения:
«В этом же конверте вы найдете письмо госпожи Жели, предназначенное ее дочери. Я переправляю его через вас, дабы оно миновало излишне придирчивые очи настоятельницы».
Луицци перешел к ответу Каролины.
Если я и пишу вам еще раз, сударь, если и совершаю еще один грех, то только для того, чтобы искупить предыдущий. Я свободна, сударь, и лишь по собственной доброй воле принимаю схиму; потрудитесь же воздержаться от каких-либо действий, могущих поставить под сомнение тот очевидный факт, что я счастлива своей участью. Никогда я не чаяла и не хотела никакой другой.
«Четкий и ясный ответ, – подумал Луицци, – просто блестяще! Крайне любопытно, нашел ли наш ловелас удобоваримое возражение на столь категорическую отставку».
