Десять дней назад монастырский садовник передал предназначенный мне пакет; в безумной надежде я вскрыл его, дрожа от предвкушения. Но увидел лишь ответ Жюльетты ее матушке на письмо, что я отправил вместе с тем, в котором сказал вам последнее прости. Рассказать, какой страшный удар пришлось мне выдержать, просто невозможно; все равно как сияющие небеса разом померкли и низвергли вас во тьму. Должно быть, такую боль испытывают умирающие в миг отхода в мир иной; но поскольку мои страдания не закончились, значит я остался, к сожалению, на этом свете. Когда боль моя слегка утихла, я отправил письмо Жюльетты госпоже Жели, пребывая в совершенно подавленном состоянии. И тогда мне вдруг подумалось, что письмо это, раз его касались ваши руки, принадлежит мне; и любой ценой я решил вновь прикоснуться к нему. В нем должны быть известия о вас – это я понимал, и если бы оно вновь попало мне в руки, то не знаю, удержался бы я в своем безумии от того, чтобы не распечатать его… Но письмо уже ушло, и, не в силах дотронуться до него, я решил узнать его содержание. Я пришел в Отрив, к госпоже Жели, и спросил, какие есть новости от ее дочери. «У нее все прекрасно», – проворковала она. Долго не смел я заговорить о вас; наконец в смущенном трепете я пробормотал ваше имя, и госпожа Жели ответила буквально следующими словами: «Жюльетта пишет, что ее подружка очень переменилась; ночи напролет она плачет, а днем молится без конца». Я повторил про себя эту фразу и ушел. Разум мой помутился. Словно на крыльях долетел я до монастырских стен, и только в тот момент, когда собрался стучать в ворота вашей темницы, вспомнил, что между нами есть и более серьезные препятствия. О! Стены – не помеха, я протаранил бы их собственным лбом, если бы это послужило вашему спасению; но остатки рассудка подсказали мне, что не нужно открыто проявлять безумие, за которое вас могут наказать. Всю ночь я бродил вокруг обители вашего горя, страдая и плача вместе с вами. Меня приводило в бешенство собственное бессилие. О! Каролина, выслушайте меня; вы страдаете, вы исходите слезами – я знаю; от чего же вы отчаиваетесь, как не от безвыходности вашего положения? Положитесь же на человека, который никогда не изменял слову чести, и я вырву вас из казематов, а затем вы никогда больше обо мне не услышите, если того пожелаете. Или же я ошибаюсь и ваши печали происходят оттого же, что и мои? Может быть, вы любите кого-то и страдаете от разлуки? Что ж! Если это так, то найдите в себе смелость признаться, и ваш возлюбленный станет мне братом; я разыщу его и, несмотря ни на какие препятствия, соединю вас с ним, а потом опять исчезну из вашей жизни. Вы не увидите меня с того момента, когда обретете счастье… Я убегу как можно дальше от вас, ибо возненавижу того, кто дал вам его… Одно лишь ваше слово, прошу вас как о милости! О! Доверьтесь мне, Каролина, ведь любовь – тоже религия, и у нее есть свои мученики, с радостью жертвующие собой ради культа, которому они себя посвятили. Я жду. Подумайте о том, что я жду и что если не услышу от вас в ближайшее время ничего определенного, то уже не смогу обещать того, что мог бы сделать сейчас. Будьте милосердны ко мне, пожалейте и себя.
После этого письма Луицци задумчиво почесал в затылке.
«На такие чувства, – подумал он, – способен, наверное, только южанин. Здесь либо извечная гасконская склонность к преувеличениям, либо я просто несведущ в этих делах. Правда, в газетах сколько угодно рассказов о самоубийствах из-за несчастной любви, о вызванных ею преступлениях и злодеяниях. Нельзя полностью отрицать существование подобных характеров. Тем более что, насколько я понимаю, этот Анри – не кто иной, как сегодняшний раненый лейтенант, а он, судя по рассказу папаши Брюно, – храбрый солдат, что, как правило, не позволяет предположить в человеке бесчестности. Похоже, все-таки я ничего не смыслю в людях…» – заключил барон свои размышления и продолжил чтение.
Зачем вы вновь обращаетесь ко мне, сударь, зачем опять бередите раны? Оставьте меня с ними наедине! Все ваши предположения не соответствуют действительности. Я не люблю. О Господи, что стало бы со мной, если бы я полюбила!
