– Он? – удивленно переспросила Перин. – Э! Боже Иисусе! Да он не знает сюда дороги, бедняга.
– Пусть узнает.
– В его-то возрасте? Грех это, и потом, его жена выколет ему глаза своими спицами, если проведает, что он сюда ходит.
– Так что же он сказал? Он говорил с твоим сыном?
– Ах да! Совсем забыла, ваша правда, он ему сказал: «Передай тому, кто тебя послал, что я сделаю все, что он хочет».
– Я просил его прийти сегодня.
– Вы назначили время?
– Нет, просто попросил зайти днем.
– Ну так день кончится только в полночь, у вас еще есть шанс его увидеть.
– Хорошо, я подожду его. Пришли мне обед, и пусть принесут бумагу и письменные принадлежности.
– Так. Раз вы не хотите, чтобы вас узнали, то я приставлю к вам девочку, которая только что здесь была. Не стоит, чтобы другие вас видели, – старая Марта, например, может вас запросто узнать. Малышка, наоборот, не знает, кто вы, и потом, она славная девочка, сама невинность. Когда она вам понадобится, позвоните два раза, ее зовут Лили. Я приготовлю вам обед, потерпите немного.
– Делай как знаешь, но поторопись, я умираю от голода. И пришли мне все для письма.
– В этом секретере есть то, что вам нужно.
Перин вышла, Луицци написал длинное письмо Эжени Пейроль, в котором сообщил ей, что ее мать жива, кто она и где живет. Так прошло два часа.
Наконец появилась Лили и принесла обед. Она делала все достаточно ловко, но с выражением недовольства на лице. Луицци следил за ней, и когда она наконец накрыла на стол, он принялся за еду, а Лили непринужденно уселась рядом с камином. Вид у нее был хмурый и скучающий.
– Тебе не нравится прислуживать мне?
– Еще бы! – зло отвечала девочка с сильным гасконским акцентом. – Еще бы мне нравилось! Я здесь не для того, чтобы быть в прислугах. Если бы я захотела работать в чьем-нибудь доме, я бы выбрала что-нибудь побогаче.
– А! Так вы были служанкой до того, как пришли сюда?
– Да, и в знаменитом доме, вот так-то.
– У кого же?
– Как у кого? У маркиза дю Валя.
– У маркиза? И что вы делали у него? Ведь, насколько мне известно, он вдовец.
– Вот именно поэтому.
– А-а! – только и сказал Луицци. – А почему же вы ушли от него?
– Он же донимал меня, донимал до смерти. Вы знаете, что он депутат? Так вот под тем предлогом, что мне надо учиться, он заставлял меня твердить наизусть его речи, а когда я плохо пересказывала их, грозился отправить меня в тюрьму, потому что он еще и судебный следователь[497].
Луицци не выдержал и расхохотался, а малышка добавила:
– И потом, у него манеры были ужас какие чудные, он носил фальшивые икры и вставные зубы и заставлял меня их прилаживать.
– Но где же он вас нашел?
– Как где? Там, где я была.
– А где вы были?
– Ха! У одного хозяина, там мне приходилось работать по десять часов каждый божий день и при этом никуда не выходить, а я, видите ли, не люблю напрягаться, натура у меня таковская. Я люблю смеяться, развлекаться и бить баклуши, таковский у меня характер, а этот был не лучше второго, он говорил жене, что ему надо работать, а сам приходил по ночам в мою комнату и читал мне убойные морали.
– Только морали?
– Черт, остальное меня не так развлекало, хотя он и был первый. Не знаю, может, он вам тоже знакомый, но он ужас какой страшный, этот господин…
В тот момент, когда она собралась произнести имя, раздался стук в дверь.
– Пойди посмотри, кто там, – велел ей барон.
Лили открыла дверь и воскликнула весело и изумленно:
– Ха! Легок на помине, это он, господин Барне, это о нем я только что говорила.
Барне вошел с совершенно сконфуженным видом и сказал Лили:
– Как? Ты здесь, в этом доме! Маленькая бесстыдница!
– Вы тоже сюда притопали.
– Я тебя предупреждал, распутница, что ты этим кончишь.
– Черт вас возьми, господин Барне, клянусь вам, – бесстрашно отвечала Лили, – я предпочла бы с этого начать.
– В твои-то годы – и такая испорченность! Простите, господин барон, – Барне поклонился Арману, – но какова нравственность нашей молодежи! Ребенок, ребенок, которому нет еще и семнадцати, и так погряз в пороке!
– По-моему, мой дорогой Барне, именно вы указали ей дорогу. Приберегите же свои наставления и упреки, давайте поговорим серьезно. Лили, оставьте нас.
Девушка вышла, смеясь, но напоследок показала Барне рожки. Тот в ярости вскричал:
– О! Вот это уж неправда!
– Ах! – остановилась Лили. – С мелкими клерками нетрудно сговориться, и хоть ваша жена – уродина, она им таких супчиков поднесет, таких гусиных ножек подаст, таких добреньких бутылочек выставит, что они в ее комнату так и влетают.
– Ты замолчишь, маленькая негодница!
– Ха! Не знаю, а может, я с клерками тоже за одним столом едала…
Барне побагровел от ярости; барона, возможно, все это и позабавило бы, если бы у него не было слишком серьезных дел к нотариусу. Он сделал Лили знак, и та вышла, огласив лестницу своим звучным гасконским голоском:
– Я к фонтанчику пошла, я миленочка нашла…
