Арман, мне захотелось воздать ему за зло, которое он мне причинял, я хотела ранить его извращенное самолюбие, делавшее его таким подлым и жестоким, и я сказала ему правду… я сказала, что ты стал моим любовником. Я достигла своей цели. То был ему нож в сердце, я наточила этот нож моей любовью к тебе, она вдохнула в удар разящую силу. Что я люблю тебя, люблю всей душой, для него ничего не значило, а ведь я люблю, Арман, люблю, потому что принесла тебе счастье и горе, потому что возложила на твои плечи тяжкое бремя, которое тебе еще долго придется нести, но я видела, как за те несколько часов и несколько дней, которые были нам даны, от моих слов прояснялась твоя душа, а от моих взглядов сердце твое забывало о горестях. Все это было выше его понимания, и недостойное поведение господина де Серни так возмутило меня, что я унизила его, нанесла удар туда, где это ничтожество прятало свое самолюбие.
Да, я призналась ему, что ты мой возлюбленный, что я люблю тебя, но еще я сказала ему, что отдалась тебе, и рассказала, как это случилось, как я целый день провела у тебя на коленях, а целую ночь – в твоих объятиях, я рассказала ему обо всем, даже о пылкости наших поцелуев, да, я опустилась до подробностей, ибо видела, как раздражает его каждое мое слово, как мучают его мои признания, как он бесится от бессилия, и никогда ни одна женщина в мире не гордилась так своей красотой и не была так счастлива в своем падении.
Возможно, если бы мы были одни в пустом доме, мне не удалось бы безнаказанно воздать господину Серни за зло, что он мне причинил, но, отдав меня во власть закона, он тем самым отдал меня и под его защиту, он не мог забыть, что за дверью стоит комиссар, который должен увести меня. Благодаря этому он потерпел поражение в нашей борьбе и сдался, передав меня в руки тех, кто пришел арестовать меня.
Тогда я встретила юную нищенку и отправила ее за вами.
Меня сразу же отвели в городскую тюрьму. Полицейский, которому поручили мой арест, оказался довольно любезным человеком, чтобы понять, что мое предварительное заключение не должно быть более невыносимым, чем то, к которому может приговорить меня суд. Он не мог изменить ради меня назначение зданий, в которых проходило предварительное заключение, и спросил, не желаю ли я занять одиночную камеру в той части, где размещаются тихие умалишенные женщины, встреча с которыми не представляет никакой опасности. Между безумием и преступлением, между женщинами, потерявшими рассудок, и женщинами, потерявшими всякий стыд, между бессмысленными речами первых и непристойной бранью вторых я, ни минуты не колеблясь, сделала выбор и последовала совету полицейского. Меня разместили в соответствии с моим пожеланием, и я смогла подумать над моим положением и написать отцу, чтобы поставить его в известность. На следующий день я не захотела выходить, я видела в окно умалишенных женщин, которые бродили пошатываясь, как привидения, с застывшим или блуждающим взором, напевая, разговаривая, жестикулируя; одна из них надела на голову венок из прошлогодней травы, как бы собираясь на бал, другая повесила на пояс букет новобрачной, чтобы пойти к алтарю, третья качала на руках небольшое полешко, напевая ему нежные песенки, прикладывала его к груди, называла дитяткой; глядя на нее, я расплакалась.
Вскоре я поняла, что не узнаю ничего об усилиях маленькой нищенки, которые она будет предпринимать, чтобы добраться до меня, если не стану общаться, по крайней мере, с надзирательницами, которые свободно передвигаются по всей огромной тюрьме.
Я спустилась во двор и подошла к одной из них, она согласилась пойти узнать, не искала ли меня девочка, которой я обещала защиту и помощь.
Эта женщина знала, за что меня арестовали, она знала мое имя и понимала, что я смогу щедро отблагодарить ее за любезность, поэтому она быстро удалилась, попросив меня подождать.
Я села в уголке обширного двора, отведенного для прогулок умалишенных, но старалась не смотреть на них, избегая их взглядов, как вдруг обнаружила, что две женщины, разместившись неподалеку, со странным любопытством разглядывают меня. Обе были очень красивы, но одна уже поблекла под тяжестью лет и невзгод, другая же, напротив, несмотря на подавленность, отличалась прекрасным здоровым видом.
Она особенно поразила меня, потому что ее лицо показалось мне знакомым, и в то же время она как будто тоже пыталась вспомнить меня. Это взаимное рассматривание длилось несколько минут, и, наверное, я подошла бы к этим женщинам, подталкиваемая инстинктивной жалостью, но вернулась надзирательница и сказала, что действительно маленькая нищая приходила меня искать, однако, поскольку мой муж приказал никого ко мне не пускать, девочку прогнали.
Эта беда, а в моем положении это было настоящей бедой, заставила меня забыть о двух женщинах, которые продолжали наблюдать за мной, и я вернулась в мою убогую камеру, потеряв всякую надежду узнать, что с вами сталось.
