— В тот вечер, когда я должна была уехать с Анри, мне удалось незаметно выскользнуть из кельи; я прокралась через сад, трясясь от нервного озноба; было тихо и темно, а монастырь забылся в дремотном покое. И вот у той роковой калитки я вижу садовника: «Ну что?» «Господин Анри побывал здесь, — ответил он, — но почти сразу же исчез, поручив передать вам этот конверт и записку». Я подумала сначала, что какое-то непредвиденное обстоятельство помешало исполнению наших планов, но на мой недоуменный вопрос, приедет ли Анри попозже ночью, садовник не смог ответить ничего вразумительного. Но как прочитать записку, чтобы понять, что происходит? Ведь света нигде не было, в том числе и в моей келье… Я вспомнила про часовенку, которая находилась совсем неподалеку от калитки в сад; я быстро проскочила в нее, и там при свете восковой свечи под образом мученика Антония{359} прочла эти ужасные, ошеломившие меня строчки и рухнула без чувств. Пришла в себя я на каменном полу той часовни… Я очнулась словно после кошмарного сна, не понимая, где я и почему, не в силах вспомнить, что произошло. Наконец, когда какие-то обрывки воспоминаний начали возвращаться, в жутком отчаянии я едва не разбила голову о каменные плиты, точно так же, как разбили мое сердце, но святость места остановила меня. Покачиваясь, я добралась до своей кельи; остаток ночи я провела в той страшной безысходности, когда нет никаких сил ни умереть, ни продолжать жить… Наступившее утро принесло с собой свет, прояснивший, если можно так сказать, путь, по которому мне предстояло идти. Как только я увидела стены своего обиталища, где так любила, надеялась и столько выстрадала, я почувствовала, что не могу больше в них находиться; через несколько дней я добилась от настоятельницы отправки в одну из центральных обителей сестер милосердия, в Эврон, где и должна была завершить послушнический срок. Я приехала туда одна со своей тайной и отчаянием и вот уже полгода провожу дни в беспрерывных тяжких работах в госпитале Витре, ухаживая за больными в тщетной надежде, что вид страданий других утихомирит всепожирающую боль моей собственной души. Но напрасной оказалась моя зависть к телесным мукам, ломающим, как я теперь знаю, и здоровых мужчин… И вот я пришла сюда, выполняя святой долг, которому решила посвятить себя, и вдруг увидела того, кто уничтожил мою жизнь; ибо я не живу теперь вовсе и даже не надеюсь больше ни на что, брат мой…
— Не отчаивайтесь, Каролина, — горячо возразил Луицци, — за всей этой историей стоит какая-то грязная афера, я вытяну ее на свет Божий!
— Но что вы сделаете, брат мой?
— Я повидаюсь с Анри и расспрошу его.
— Увы! Возможно, уже поздно…
— А это мы еще посмотрим!
И Луицци шагнул в большую комнату, где все еще бодрствовал папаша Брюно.
— Господин Брюно, — обратился Луицци к слепцу, — не может ли кто-нибудь из ваших проводить меня в то место, где скрывается банда Бертрана?
— Эх, раньше я и сам запросто провел бы вас, — вздохнул папаша Брюно. — Нет ни одного самого потаенного шуанского места, куда раньше я не дошел бы с закрытыми глазами; но теперь я стар и слеп и наверняка заплутаюсь…
Луицци не удержался от улыбки; уж очень забавной показалась ему прыть славного старика и последовавшее тут же самоуничижение.
— Но если не вы, — продолжил он, — то, может быть, кто-нибудь еще сможет? Я не оставлю проводника без щедрого вознаграждения.
— Хм, — задумался слепец, — Матье, конечно, еще пацан, но он знает здешние места как свои пять пальцев; если сказать ему, где может находиться Бертран в это время, то он приведет вас прямиком куда надо… Но это означало бы подставить вас обоих прямо под хороший ружейный залп… Если только с вами не пойдет кто-то, кто сможет поручиться за вас.
— Может быть, вы, Каролина? — обернулся барон к сестре.
— Я? — раскраснелась девушка. — Я? Но… — На какое-то мгновение она, казалось, растерялась, но потом ответила все-таки, запинаясь: — Разве я могу оказать какое-то воздействие на бандитов? Вы же сами видели, что я ничем не смогла помочь раненому, не зная, правда, кто он такой…
— Да, конечно, — заметил папаша Брюно, — но все мы видели, как одного вашего слова оказалось достаточно, чтобы спасти барина, которого вы узнали.
— Это ничего не значит, — покачала головой Каролина. — Не стоит, брат мой, не стоит подвергать себя страшной опасности ради объяснения, которое, возможно, принесет мне только новую боль…
— Подумайте, — настаивал Луицци, — ведь речь идет о вашей чести, а может быть, и о счастье всей вашей жизни.
— Ах вот как? — Услышав слова барона, папаша Брюно подскочил как ужаленный. — В таком случае мы в вашем полном распоряжении, сестра Анжелика. Я сам пойду с вами, господин барон, а поведет нас малыш Матье.
— Но тогда и вы попадете на мушку, — заметил барон.
— О нет, я — это я, — гордо заявил старик. — У нас с Бертраном особые отношения; он трижды подумает, прежде чем сделает неверный шаг.
— Однако это не уберегло вашего сына от пули, — возразила Каролина.
