Анри, спасите же меня!
Так Вы любите меня! Я — Ваш избранник! Вы любите меня, Каролина… О! Позвольте же мне встать перед Вами на колени… позвольте же с восхищением поблагодарить Вас. О! Я хотел бы рассказать Вам, какое неземное счастье испытал я от Ваших слов, поразивших меня как гром среди ясного неба; я зашатался и закрыл глаза, подумав, что гибну… Затем, с Вашим именем на устах, я пал на колени. О! Вы поверили мне, и я сделаю все для Вашего счастья, клянусь… Вы будете счастливы ради моей собственной жизни, ибо в Вашем блаженстве теперь вся моя жизнь, сердце мое перестанет биться при одной только Вашей слезинке. Сегодня я не могу сказать большего… Я потерял голову… Я плачу, дрожу и сомневаюсь… А вдруг я сошел с ума? Неужели это правда, неужели Вы меня любите?
Да, Анри, я люблю Вас, люблю за сострадание к бедной, одинокой сироте, люблю за благородство и доброту Вашей души… Я люблю Вас конечно же потому, что так велел мне сам Господь — полюбить с первого взгляда…
Дальнейшие письма содержали обычный для влюбленных обмен обуревавшими их чувствами. Наивные откровения Каролины, увлеченные мечтания Анри, искренние надежды, безумные желания — в общем, все, о чем воркуют юные сердца: неистощимый и полноводный источник, который, как правило, начинает пересыхать с того момента, как голубкам удается оросить его влагой свои уста. Среди заоблачных грез проскальзывали тем не менее и вполне земные идеи. Во-первых, Анри рассказал Каролине о ее правах. Затем наступил черед мер, которые необходимо было принять на случай похищения и бегства; Луицци поистине восхитило одно послание Анри, в котором он признавался в своей бедности, и ответ Каролины, чуть не заставивший барона прослезиться. Она так простодушно просила у Анри прощения за свое богатство, что Луицци едва не поверил в искренность этих водевильных сантиментов. После чего он восхитился искусной деликатности Каролины, с которой она постаралась закрыть этот щекотливый вопрос, раз уж он возник. Она отважилась испросить у господина Барне разрешения просмотреть счета и, как только ей исполнилось восемнадцать, попросила его пересылать госпоже Жели все деньги, что накапливались по процентам от ее капитала. Наконец, от письма к письму, от записки к записке Луицци подобрался к тому моменту, когда все было подготовлено к побегу. Анри должен был ждать Каролину у калитки, которую садовник обещал оставить незапертой; Луицци предвкушал уже развязку — ему оставалось прочесть последнюю короткую записочку, состоявшую всего из нескольких слов:
Вы недостойно обманывали меня; я возвращаю вам ваши письма и не хочу от Вас ни строчки, ничего, что могло бы напомнить мне о том, до какой степени я позволил сбить себя с толку.
Столь странный и неожиданный финал заставил потрясенного Армана надолго задуматься; затем он тихонько позвал сестру и, вглядываясь в нее с жалостливым любопытством, спросил:
— И с того дня, как вы получили эту записку, вы так ничего и не узнали?
— Ничего.
— И не виделись с Анри?
— Со времени моего отъезда из Отрива сегодня я видела его впервые.
— И не предполагаете, кто мог оклеветать вас в его глазах?
— Нет.
— А Жюльетта?
— Жюльетта? О нет, только не она! Она не видела Анри после возвращения в монастырь и ничего не знала о моих планах; ибо, почувствовав себя в грехе, я не смела уже довериться ей. У меня не хватило бы сил выдержать такой стыд перед лицом ее самоотречения и добродетели. Я не хотела превращать ее в сообщницу моего греха, ибо дружеские чувства не позволили бы ей предать меня, но совесть потом жестоко спросила бы за потакание слабости. К тому же вы сами могли убедиться, как настойчиво Анри советовал мне блюсти наши отношения в тайне.
— Но как вы оказались в этих местах?
