После этого письма Луицци задумчиво почесал в затылке.
«На такие чувства, — подумал он, — способен, наверное, только южанин. Здесь либо извечная гасконская склонность к преувеличениям, либо я просто несведущ в этих делах. Правда, в газетах сколько угодно рассказов о самоубийствах из-за несчастной любви, о вызванных ею преступлениях и злодеяниях. Нельзя полностью отрицать существование подобных характеров. Тем более что, насколько я понимаю, этот Анри — не кто иной, как сегодняшний раненый лейтенант, а он, судя по рассказу папаши Брюно, — храбрый солдат, что, как правило, не позволяет предположить в человеке бесчестности. Похоже, все-таки я ничего не смыслю в людях…» — заключил барон свои размышления и продолжил чтение.
Зачем вы вновь обращаетесь ко мне, сударь, зачем опять бередите раны? Оставьте меня с ними наедине! Все ваши предположения не соответствуют действительности. Я не люблю. О Господи, что стало бы со мной, если бы я полюбила!
