Самыми укрепленными были монастыри Инквизиции и Санта-Инграсия. Наши саперы подобрались к Санта-Инграсии и уже заминировали одну из стен. Среди ночи меня вызвал маршал и сказал, что для моего быстрого повышения он дает мне важное задание: «На рассвете мина будет взорвана. В стене будет проделана брешь. Восемь гренадерских рот готовы к штурму. Я приказал, чтобы все капитаны в них имели бы меньшую выслугу лет, чем вы. Вам я поручаю командование этой колонной. Возьмите монастырь, и я уверен, что первый же курьер из Парижа доставит мне присвоенное вам звание начальника эскадрона!» Я с благодарностью принял поручение, хотя в тот момент моя рана еще очень беспокоила меня. Заживая, кожа образовывала рубец, который мне мешал носить кивер. К тому же доктор Ассаланьи, главный хирург гвардейских лазаретов, прижигал мне рану ляписом. Я перенес эту болезненную процедуру накануне, всю ночь у меня был жар. Для штурма я был в плохой физической форме. Но я не колебался. Признаюсь, я был очень горд, что получил от маршала это задание. Доверить мне, простому капитану, восемь гренадерских рот — это великолепно!
Я поспешно стал готовиться, и на рассвете уже находился в траншее, где генерал Разу, поставивший меня командовать гренадерами, заметил, что, поскольку перестрелка будет продолжаться еще час, я могу с пользой использовать это время, изучая участок стены, который должен быть подорван, и рассчитать предполагаемый размер бреши после этого взрыва. В сопровождении офицера инженерных войск, который должен был провести меня по руинам огромного разрушенного квартала, я вышел наконец к подножию монастырской стены. Там кончалась завоеванная нами территория. Я оказался в маленьком дворике. Взвод вольтижеров, занимавший соседний подвал, выставил в этом дворе часового, укрывшегося от выстрелов нагромождением досок и дверей. Офицер показал мне толстую стену прямо перед нами и сказал, что ее будут взрывать, когда подготовят заряд. В углу двора несколько камней упало, и образовалась дыра. Часовой сказал, что если нагнуться, то через это отверстие видны ноги неприятельских солдат, находящихся в саду монастыря. Чтобы проверить это и осмотреть участок, на котором мне придется сражаться, я наклонился… в это мгновение испанец, засевший на колокольне монастыря, выстрелил в меня, и я упал на землю.
Сначала я не почувствовал боли и даже подумал, что стоящий рядом офицер нечаянно меня толкнул. Но тут же полилась горячая кровь из раны в левом боку, совсем рядом с сердцем!.. Офицер помог мне подняться, и мы добрались до подвала, где находились вольтижеры. Я потерял столько крови, что был на грани обморока. Носилок не было. Солдаты положили меня на ружья — одно под плечи, другое под колени — и так понесли через тысячу проходов, проделанных в развалинах всего этого квартала, до того места, где я расстался с генералом Разу. Там я пришел в себя. Генерал хотел, чтобы меня перевязали, но я предпочел добраться до доктора Ассаланьи. Я зажал рану платком, и меня отнесли в штаб маршала Ланна, удаленный от города на расстоянии немногим больше, чем пушечный выстрел, в огромном здании брошенного постоялого двора, в месте, носившем название
Увидев, как меня, всего в крови, несут солдаты, а один из них поддерживает мне голову, маршал и мои товарищи решили, что я мертв. Доктор Ассаланьи уверил их в обратном и сделал мне перевязку. Но не знали, куда меня положить: вся мебель постоялого двора была сожжена во время осады, не было ни одной кровати, все спали прямо на полу Маршал и мои товарищи тут же сложили свои шинели, из них сделали для меня ложе. Доктор осмотрел мою рану и обнаружил, что пуля должна быть
Чтобы найти пулю, Ассаланьи ввел в рану зонд… и ничего не нашел! Лицо его стало озабоченным. Он видел, что я испытываю сильнейшую боль в пояснице, кладет меня на живот и осматривает спину… Едва он притронулся к месту, где ребра примыкают к спинному хребту, я не смог сдержать крик: пуля была там! Ассаланьи берет скальпель, делает большой надрез, видит металлический предмет между ребер и хочет его вытащить пинцетом. Ему это не удается, поскольку меня сотрясают судороги. Тогда один из моих товарищей садится мне на плечи, другой на ноги, и доктор извлекает наконец свинцовую пулю очень большого калибра, которой фанатичные испанцы придали форму небольшого экю, сплющив ее молотком. На каждой стороне был выгравирован крест, а зазубрины вокруг делали эту пулю похожей на шестеренку от часов. Вот из-за этих зубчиков, впившихся в мускулы, ее и было трудно вытащить. Такую сплющенную пулю большого диаметра можно было выпустить только из большого мушкетона. Попав ребром, она сработала как режущий инструмент, прошла между ребрами, обогнула легкие и вышла, по счастью сохранив еще достаточно силы, чтобы пройти сквозь мышечную ткань спины.
