В тот момент, когда император покидал город, моему мужу пришлось быть свидетелем зрелища, которое сильно его поразило. Талейран был в кабинете императора; Ремюза, который находился тут же, получал последние приказания. Наступил вечер, экипажи были готовы, император попросил моего мужа сходить за его женой; через минуту Ремюза привел ее, она обливалась слезами. Император, тронутый ее горем, долго сжимал жену в объятиях и, казалось, сильно страдал от предстоящей разлуки. Он был заметно взволнован, Талейран также казался озабоченным. Император, прижимая жену к себе, подошел к Талейрану, протянул ему руку, обнял их обоих вместе и, обращаясь к Ремюза, сказал: «Однако очень тяжело расставаться с двумя людьми, которых любишь больше всех». Он повторял эти слова, и его нервное волнение так усилилось, что по лицу полились слезы; через минуту у императора начались конвульсии, которые вызвали приступ тошноты. Пришлось посадить его и дать выпить флердоранжевой воды; Бонапарт продолжал рыдать. Затем он овладел собой и, вставая, пожал руку Талейрану. Потом поцеловал в последний раз жену и сказал Ремюза: «Экипажи поданы, не правда ли, скажите об этом свите и пойдемте!»
Когда мой муж описал мне эту сцену, она доставила мне некоторую радость. Открытие, что естественные человеческие чувства могли оказывать влияние на Бонапарта, казалось мне как бы победой, в которой должен был быть заинтересован каждый из нас. Он уехал из Майнца 2 октября в 9 часов вечера.
Сенату еще не было ни о чем объявлено, но все ожидали жестокой войны. Со стороны пруссаков это была война национальная; и в самом деле, объявляя ее, король уступал горячему желанию всего своего дворянства и значительной части народа. Притом слухи о создании Польского королевства беспокоили государей. Необходимо было составить Северную лигу из государств, не вошедших в состав Рейнской конфедерации. Молодая королева оказывала влияние на своего супруга; она с большим доверием относилась к прусскому принцу Людвигу, который искал случая отличиться. Этот принц был храбр, любезен, имел большую склонность к искусствам; его рвение передавалось всему молодому дворянству. Прусская армия, прекрасная и сильная, внушала этой новой коалиции полное доверие к своей силе; прусская кавалерия считалась лучшей в Европе. Зная теперь, с какой легкостью все это было рассеяно, надо признать, что вожди этой армии были очень неискусны, а старый герцог Брауншвейгский и во второй раз так же плохо направил благородную отвагу состоявших под его командой солдат[128].
Уже в начале этой кампании нетрудно было заметить, что во Франции несколько утомлены непрерывными изменениями судьбы – как общей, так и частных лиц. Недовольство сказывалось в грустном выражении лиц, и было ясно, что императору надо совершить чудо, чтобы снова подогреть остывающий энтузиазм. Напрасно газеты наполнялись статьями, изображавшими радость рекрутов, набиравшихся во всех департаментах; никто не верил этой радости и даже считал излишним притворяться. Париж снова впал в ту угрюмую печаль, в которую ввергает столичные города всякая война, пока она длится. Благодаря выставке, о которой я уже говорила, восхищались успехами нашей промышленности, но национальное чувство нельзя поддерживать одной только любознательностью; и когда граждане совершенно чужды поступкам своего правительства, они являются простыми зрителями даже тех его распоряжений, которые содействуют успеху прогресса.
Я помню, что писала мужу во время этой кампании: «Положение вещей, настроение умов сильно изменились. Чудеса храбрости, выказанные в этом году, далеко не производят такого впечатления, как в прошлом. Я уже не вижу теперь того энтузиазма, который был вызван битвой при Аустерлице»[129]. Сам император заметил это и, возвратившись в Париж после Тильзитского договора, говорил: «Военная слава быстро тускнеет для современников. Пятьдесят битв производят не больше впечатления, чем пять или шесть. Для французов я всегда буду больше человеком Маренго, чем Йены и Фридланда».
