Фокс умер в сентябре; партия английского кабинета министров, которая склонялась к войне, снова усилилась; русский кабинет тоже перестроился; национальное движение волновало прусское дворянство, и народ начинал ему отвечать. Гроза надвигалась, и гроза разразилась: поводом послужило то, что царь вдруг отказался ратифицировать договор, подписанный в Париже его уполномоченным Убри. С этого момента все было решено: хотя официального объявления войны не было, о ней громко говорили.
В начале месяца я вернулась из Котрэ и очень радовалась тому, что опять нахожусь со своей семьей, как вдруг Ремюза получил приказание отправиться в Майнц, куда через несколько дней император должен был приехать. Я была глубоко огорчена этой новой разлукой. Не получая никаких почестей, которые вознаграждают некоторых женщин за страдания, переживаемые ими из-за брака с военными, я с трудом переносила разлуку с мужем, которому приходилось постоянно уезжать. Помню, что после отъезда Ремюза император спросил, почему у меня грустный вид, и, когда я ответила, что скучаю по мужу, стал смеяться надо мной.
– Ваше величество! – сказала я ему тогда. – Я совершенно не понимаю той радости, которую могут доставить геройские подвиги, и лично для себя полагаю всю свою славу только в счастье.
Он начал смеяться.
– Счастье! О да, счастье играет большую роль в наш век!
Я снова виделась с Талейраном перед его отъездом в Майнц, он выказал мне свою дружбу и уверял меня, что ничто так не полезно для нашего будущего, как назначения Ремюза во все путешествия. Но видя, что слушаю я его со слезами на глазах, Талейран продолжал говорить серьезно, и я была ему благодарна за то, что он не шутил над огорчением, которое было серьезным только для одной меня и, в сущности, должно было казаться легким по сравнению со страданиями многих женщин, мужья и сыновья которых подвергались все новым и новым опасностям. В характере, или, вернее, в наклонностях Талейрана всегда был известный такт, очень тонкий, поэтому с каждым он говорил тем языком, который ему подходил. В этом и заключалось необыкновенное обаяние его личности.
Наконец император вдруг собрался и 25 сентября уехал, не уведомив Сенат никаким посланием о причине своего отъезда[127]. Императрица, всегда расстававшаяся с ним против своего желания, сначала не могла добиться от него разрешения ехать вместе с ним, но так настаивала в последний день его пребывания в Сен-Клу, что около полуночи Бонапарт уступил ее настояниям и посадил в свою карету в сопровождении одной только камер-фрау. Весь императорский дом последовал за ней только через несколько дней. О моем участии во всех этих поездках не могло быть и речи, так как этого не позволяло мне мое здоровье.
Мне кажется, что императрица, уже привыкшая к мелким тщеславным радостям, которые доставило ей вступление в ее двор некоторых дам, имевших гораздо большее значение, чем я, теперь, вернувшись к своим прежним привязанностям, немного сожалела обо мне. Что касается императора, то он не придавал мне большого значения и был прав. Женщина при его дворе не значила ничего, а больная женщина – меньше, чем ничего.
Госпожа Бонапарт часто рассказывала мне, что ее муж начал эту прусскую кампанию с неким отвращением. Роскошь и комфорт уже оказывали на него влияние, суровая лагерная жизнь пугала его. При этом его беспокоило еще и то, что прусская армия пользовалась громкой репутацией; много говорили о превосходстве прусской кавалерии; наша же кавалерия еще не внушала большого доверия, и военные ожидали сильного сопротивления со стороны неприятеля. А потому небывалый и столь быстрый успех в битве при Йене является одним из тех чудес, которые расстраивают все человеческие предположения. Этот успех озадачил всю Европу и доказал как счастье Бонапарта, так и его искусство, а вместе с тем и храбрость французов.
Бонапарт пробыл в Майнце недолго: пруссаки вступили в Саксонию, надо было спешить, чтобы догнать их. В начале этой кампании император сформировал две роты конных жандармов, и одной из них командовал виконт де Монморанси. Этот своего рода призыв к дворянам давал им возможность разделить славу Франции и привлекал привилегиями. И в самом деле, некоторые из дворян вступили в состав этого корпуса.
В то время, когда готовились великие события, было решено, что императрица останется в Майнце с частью сопровождающих ее придворных. Ремюза находился при ней, управляя всем двором, и Талейран должен был также оставаться в Майнце до получения новых приказаний.
