Мне кажется, нужно всегда повторять и не забывать, ради будущих поколений, ту истину, что и народы, и короли очень ошибаются, когда верят кажущемуся спокойствию, наступающему после великих потрясений революции. Если это спокойствие не создает такого порядка вещей, какой соответствовал бы потребностям народа, то несомненно, что спокойствие является только отсрочкой, созданной более или менее настойчивыми обстоятельствами; искусный человек легко воспользуется этой отсрочкой, но воспользуется ею разумно только в том случае, если сумеет осторожно направить необдуманные поступки доверившихся ему. Бонапарт же был далек от этого; сильный и властный, он открыл широкую брешь для французской революции. Ему всегда казалось, что эта брешь закроется с его смертью, которую он считал единственным возможным концом своих успехов. Он овладел французами в такое время, когда они сбились с дороги и теряли надежду достигнуть цели, к которой все еще стремились; тогда их энергия, немного неопределенная, превратилась в военное рвение, а это, конечно, самый опасный путь, наиболее противоречащий гражданскому духу. Бонапарт долго пользовался этим в своих целях, но не предвидел того, как трудно управлять нацией, которая стала боязливо относиться к своим собственным поступкам, но сохранила потребность великой реставрации; надо было, чтобы каждая война сопровождалась победой, потому что неудачи могли вызвать в умах такие размышления, которые были бы слишком опасны для императора.
Мне кажется, что он сам был увлечен теми обстоятельствами, которые порождались текущими событиями. Но император решился обуздать нарождающуюся свободу, чего бы это ни стоило, и пользовался с этой целью всеми средствами. Часто говорили и в эпоху Империи, и после падения императора, что он изучил лучше, чем кто бы то ни было, науку власти. Это верно, если под ней подразумевают знание способов добиться повиновения; но если слово «наука» обозначает «ясное и точное знание, основанное на принципах, очевидных по существу или ставших очевидными благодаря доказательствам»[126], – то несомненно, что Бонапарт не включал в систему управления те принципы, которые доказывают уважение правителя к подданным. Он совершенно не признавал одного необходимого условия: что человек, желающий долго господствовать над другими людьми, должен заранее дать им некоторые права, из опасения, как бы они не потребовали их сами, почувствовав наконец утомление от своей умственной бездеятельности.
Он не умел возбуждать благородных стремлений, не умел понять или пробудить добродетели, не умел возвыситься сам, возвышая человеческую природу.
Но следует ли без всякого снисхождения признать французов виноватыми в том, что они были очарованы подобным господином? Обвинит ли их потомство за неосторожное доверие? Я так не думаю. Бонапарт безразлично пользовался и хорошим и дурным в зависимости от того, что было ему полезно; он был слишком умен, чтобы не понять, что ничего нельзя основать во время потрясений, – поэтому он начал с водворения порядка, а это и привязало нас всех к нему – нас, бедных путников, переживших столько бурь! То, что он сделал для своей собственной выгоды, мы приняли с благодарностью. Первым его благодеянием, гарантией всех остальных его даров мы считали общественное успокоение, сделавшееся той почвой, на которой он строил здание своего деспотизма. Мы думали, что тот, кто восстанавливал нравственность, религию, цивилизацию, кто покровительствовал литературе и искусствам, кто хотел водворить общественный порядок, носит сам в душе благородные побуждения – признак истинного величия. Быть может, в конце концов надо признать, что наши заблуждения, несомненно, печальные, так как они слишком долго содействовали планам Бонапарта, доказывают скорее благородство наших чувств, чем нашу неосторожность. Сознавая слабости, которые ведут человечество к заблуждению, можно утешиться мыслью, что те, кто желают подчинить себе людей, начинают с того, что притворяются добродетельными.
До самого момента объявления прусской войны не произошло ни одного выдающегося события. В течение этого лета в Париж приехал австрийский посланник Меттерних. Он играл в Европе довольно значительную роль, принимал участие в очень важных событиях и составил себе, наконец, громадное состояние, хотя, как говорят, его таланты не возвышались над интригами второстепенной политики. В то время он был молод, имел приятную наружность и всегда добивался успеха у женщин. Несколько позднее он, по-видимому, привязался к госпоже Мюрат, и это чувство надолго сохранило ее мужу неаполитанский трон и, быть может, и ныне поддерживает ее в избранном ею убежище в Австрии.
В августе месяце был обнародован декрет, определяющий новый катехизис галликанской церкви. Он был назван «катехизисом Боссюэ». Наряду с учением, заимствованным, и в самом деле, из катехизиса епископа Мо, в декрет было вставлено несколько замечательных фраз об обязанностях французов по отношению к императору. К примеру, на странице 55 находим:
