Порталис, министр вероисповеданий, человек умный и талантливый, поддерживал согласие между властью и духовенством. Нужно сказать, что священники, которые были очень благодарны Бонапарту за то, что он упрочил их положение и внушал уважение к их сану, проявляли по отношению к нему преданность и покровительствовали деспотизму. Когда император потребовал рекрутского набора 1808 года, он приказал, по своему обыкновению, чтобы епископы уговаривали крестьян подчиниться, и пастырские послания были примечательны. В пастырском послании епископа Кемперского было написано следующее: «Кто из французов не благодарит с восторгом от всего сердца Божественное Провидение за то, что оно сделало императором и королем этой прекрасной Империи, уже готовой похоронить себя под окровавленными развалинами, единственного человека, который может прекратить все бедствия и покрыть своей славой те эпохи, которые ее обесславили?»
Порталис умер в 1807 году, и его заменил член Государственного совета Биго де Преамене, сделавшийся позднее графом, человек очень честный, но менее просвещенный, чем Порталис.
Наконец, морской министр мог сделать очень немного, с тех пор как Бонапарт, потерявший надежду превзойти Англию и недовольный своими морскими предприятиями, совсем перестал заниматься ими. Декре был человек очень умный и совершенно в духе своего господина. Грубоватый в поведении, он льстил императору в тех случаях, где тот этого не ожидал. Он придавал мало цены общественному уважению и соглашался принять на свой счет все несправедливости, которые обрушивались со стороны императора на французский флот, но так, что это казалось независимым от его воли. Декре принял на себя с неустрашимой преданностью ненависть всех своих прежних товарищей. Впоследствии император назначил герцогом и его.
В это время двор был холоден и молчалив. Именно здесь особенно чувствовалось внутреннее убеждение в том, что права каждого зависят только от воли господина, а так как у этой воли были свои фантазии, то затруднение в том, как их предугадать, заставляло каждого бояться какого бы то ни было поступка и оставаться в более или менее ограниченном кругу своей должности. Женщины действовали еще меньше других и не решались искать никаких других успехов, кроме тех, которые доставляли им их роскошь и красота.
В городе все мало-помалу становились совершенно равнодушными к движению колес машины, результаты которого видели, силу которого чувствовали, сознавая притом, что сами не будут принимать никакого участия в этом движении, – жили общественной жизнью, которая не лишена была удовольствий. Французы умеют веселиться, когда наступит для них время отдыха. Но доверия было мало, национальный интерес ослабел, все великие чувства, которые украшают жизнь, были до известной степени парализованы. Серьезные люди должны были страдать, истинные граждане должны были сознавать, что они живут без пользы. Как бы вознаграждением за это была приятная и разнообразная общественная жизнь. Прогресс распространялся благодаря роскоши, которая хотя и ослабляет умственные способности, но в то же время делает все личные отношения приятными. Это доставляло светским людям некоторые мелкие радости, которые почти всегда удовлетворяли их; в конце концов никто не стыдится того, что умеет приспособляться ко всему, перенеся много политических потрясений. Эти потрясения были еще очень живы в нашей памяти, и они-то придавали цену эпохе блестящего рабства и изящной праздности.
Когда император возвратился в Париж – 27 июля 1807 года, – я находилась еще в Ахене, где начинала с беспокойством думать о настроении, в котором он приедет. Я не могла ничего узнать, потому что никто не решался сообщать своих секретов в письмах. Поэтому только после его возвращения мне удалось выяснить некоторые подробности.
Император возгордился своим непостижимым счастьем. Тотчас же заметили, что благодаря своему воображению он еще больше увеличил расстояние между собой и всеми другими лицами. Притом он раздражался больше, чем когда бы то ни было, тем, что называл «речами Сен-Жерменского предместья». Как только Наполеон увидел Ремюза, он стал упрекать своего камергера за то, что тот в своих письмах к обер-гофмаршалу Дюроку не сообщал последнему никаких подробностей о разных лицах парижского общества.
