«Вы должны, – говорил он ему, – благодаря вашим связям знать то, что говорится в различных салонах. В ваши обязанности входит давать мне об этом отчет. Я не могу признать не имеющих никакой цены соображений, которые вас удерживают». Ремюза отвечал, что может заметить очень немногое, так как вполне естественно, что при нем сдерживаются, и он не придавал бы большого значения пустым разговорам, которые могут повести к печальным последствиям для тех, кто их вел – часто без всяких враждебных намерений. Тогда император пожимал плечами, поворачивался спиной и говорил Дюроку или Савари: «Мне очень жаль, но Ремюза не может выдвинуться, потому что он не так предан мне, как я этого желаю».
Из этого можно было бы по крайней мере вывести заключение, что честный человек, готовый скорее повредить своей карьере, чем заплатить за нее своей деликатностью, мог бы после этого считать себя в безопасности от тех сплетен, которые во множестве плодятся и при дворе, и в городе. Но на деле было не так: Бонапарт не признавал ни для кого покоя и прекрасно умел компрометировать тех, кто особенно старался жить спокойно.
Вероятно, читатели помнят, что во время пребывания императрицы в Майнце некоторые придворные дамы, с госпожой де Ларошфуко во главе, позволили себе довольно резко бранить прусскую королеву, и без того жестоко оскорбленную. Императрица, недовольная всеми этими вольностями, написала о них своему мужу, настойчиво прося его никогда не говорить, что это она сообщила ему о таких речах. Она рассказала об этом и Ремюза, который хоть и упрекнул ее, но сохранил все сказанное ею в тайне.
Талейран, приехав к императору, также рассказал ему о том, что говорилось в Майнце, больше с целью позабавить его, чем из вражды к придворной даме, к которой он был совершенно равнодушен. У Бонапарта накопился, таким образом, довольно большой запас недовольства против госпожи де Ларошфуко, и как только он увидел ее, то со своей обычной резкостью упрекнул за взгляды и разговоры. Госпожа де Ларошфуко, смущенная сценой, которой вовсе не ожидала, за неимением других оправданий, стала отрицать все то, в чем ее обвиняли.
Император стоял на своем и, когда она спросила, кто сделал ему это донесение, тотчас же назвал Ремюза. Услышав это, она была поражена, поскольку всегда была расположена к моему мужу и ко мне, ей казалось, что она может доверять нашей сдержанности, и она часто поверяла нам свои тайные мысли. Поэтому госпожа де Ларошфуко почувствовала крайнее изумление и справедливое недовольство, тем более что сама была искренней и неспособной на такую низость, в которой обвиняли моего мужа.
Предупрежденная таким образом, она не стала требовать объяснений, но приняла по отношению к Ремюза холодный и принужденный вид, причины которого мой муж долго не мог угадать. Только несколько месяцев спустя, когда обстоятельства, связанные с разводом императора, вызвали разговоры между нами и госпожой де Ларошфуко и она спросила моего мужа о том, о чем я только что рассказала, выяснилась вся правда. Когда госпожа де Ларошфуко нашла возможным свободно поговорить с императрицей, последняя не постаралась ее разуверить и оставила в подозрении относительно моего мужа, только добавив, что Талейран мог рассказать больше, чем он. Госпожа де Ларошфуко была довольно близким другом Сегюра, обер-церемониймейстера; она рассказала ему о своей неприятности, и это внесло некоторое охлаждение между ним и нами, а вместе с тем восстановило Сегюра против Талейрана. Острота насмешек последнего, порой довольно ядовитых, вооружала против него и сближала всех посредственных людей, над которыми он насмехался самым безжалостным образом. Они отомстили за это, как только представился случай.
Император не ограничивался упреками, сделанными придворным, он жаловался также и на высшее парижское общество. Он упрекал Фуше за отсутствие постоянного надзора, изгонял женщин, угрожал выдающимся людям, и для того, чтобы избежать последствий его гнева, нужно было по крайней мере загладить прежние неосторожные речи такими поступками, которые докажут признание его могущества. После такого вызова с его стороны многие лица сочли необходимым представиться ко двору, некоторые – под предлогом своей безопасности, и благодаря этому пышность двора увеличилась.
Так как Бонапарт любил ознаменовать свой приезд особенным образом, то не пощадил и своей собственной семьи. Строго, хоть и совершенно бесплодно, бранил свою сестру Боргезе, относился к ней, или делал вид, что относится, совершенно равнодушно. Он не скрыл от своей сестры Каролины, что знает ее тайные честолюбивые желания. Каролина перенесла с обычным искусством неизбежный шквал гнева и мало-помалу довела императора до признания того, что она не так уж виновата, если и желает возвышения, ведь в ее жилах течет кровь. Оправдываясь, она пустила в ход свои обычные приемы для того, чтобы покорить Бонапарта.
