В Париже были устроены общественные игры и удовольствия. Жители Парижа, веселые от природы, когда они собираются вместе, спешащие туда, где можно найти общество, теснились на улицах, при иллюминации, вокруг фейерверков и проявляли повсюду веселье, внушаемое удовольствием и прекрасной погодой. Но нигде не слышно было криков в честь императора. Казалось, о нем и не думали, пользуясь теми удовольствиями, которые он доставлял; но каждый принимал в них участие согласно своему характеру и своим личным склонностям, а этот характер и эти склонности делают из французов самый легкомысленный, но самый милый народ в мире.
Я видела, как англичане присутствовали на подобных празднествах и удивлялись порядку, откровенной веселости и согласию, которое устанавливалось в такие дни между всеми классами общества. Каждый, занятый своими развлечениями, старается не мешать соседу; никаких ссор, никакого недовольства, никакого опасного и отвратительного опьянения. Женщины и дети безопасно находятся в толпе, и о них заботятся. Помогают друг другу, чтобы вместе веселиться; делятся своим весельем, не зная друг друга; поют и смеются вместе те, кто никогда раньше не встречался друг с другом. В такие дни не особенно наблюдательный король легко может ошибиться. Это веселье, вполне зависящее от темперамента, вызванное на короткое время внешними предметами, может быть принято им за выражение чувств счастливого и преданного народа. Но если государи, которым суждено править Францией, не хотят заблуждаться, они должны больше прислушиваться к голосу своей совести, чем к народным крикам, чтобы знать, внушают ли они сами любовь и доставляют ли счастье своим подданным.
Впрочем, лесть придворных по этому поводу еще удивительнее. Сколько приходилось мне видеть людей, которые рассказывали императору об этом веселье народа в публичных местах в Париже, и они старались представить ему это как свидетельство благодарности! Я не решусь сказать, что император никогда не давал ввести себя в обман. Однако большей частью он казался тронутым этой благодарностью. Бонапарт не особенно доверял сообщениям посторонних лиц, а ему самому радость была так чужда!
В этом же месяце (августе) ко двору прибыло довольно много германских государей. Некоторые из них являлись для того, чтобы видеть императора, другие – чтобы добиться каких-нибудь милостей или какого-нибудь права для своих маленьких государств. Дальберг, князь-примас Рейнской конфедерации, также приехал в это время; он должен был совершить обряд венчания принцессы Екатерины Вюртембергской. Она приехала 21 августа. Ей исполнилось уже, кажется, двадцать лет; у нее была приятная наружность, но ее чрезмерная полнота, казалось, предвещала, что она будет в отца, который был так толст, что не мог садиться иначе, как на специально предназначенные для него кресла, и всегда обедал за столом, в котором был вырезан полукруг для живота. Вюртембергский король Фридрих I, человек очень умный, считался самым злым государем в Европе. Его подданные ненавидели его; говорили даже, что они несколько раз пытались отделаться от него. Теперь он уже умер.
Свадьба этой принцессы и короля Вестфальского совершалась в Тюильри с большим великолепием. Гражданская церемония проводилась в Галерее Дианы, так же, как и свадьба принцессы Баденской. В воскресенье, 23-го, обряд венчания совершили в капелле Тюильри в присутствии всего двора.
Принц и юная принцесса Баденская также приехали в то время в Париж. Мы все нашли, что она похорошела; император, кажется, совсем не занимался ею; я расскажу о ней немного ниже. Король и королева Голландские приехали в конце августа. Они казались пребывающими в добром согласии, но были еще очень грустны после понесенной ими утраты; королева была чрезвычайно худа и страдала от начинающейся беременности. Вскоре после ее приезда в Париж нашлись люди, которые постарались снова заронить семена беспокойства в душу ее мужа. Они не побоялись очернить жизнь, которую вела эта несчастная женщина на водах; ее горе, ее слезы, которые она все еще проливала, ее убитый вид, состояние здоровья не обезоружили ее врагов. Она рассказывала о своих экскурсиях в горах и о том облегчении, которое доставляло ей зрелище дикой природы. Она говорила и о встрече с молодым Деказом, и об отчаянии, в котором он находился, и о том, как он жалел ее. Эти рассказы были просты и наивны, но клевета подхватывала их и снова будила подозрительность Луи. У него возникло желание вполне естественное, но несколько эгоистичное – отвезти свою жену и сына в Голландию; госпожа Луи выказывала по отношению к нему полное подчинение, которого он требовал; но императрица, испуганная плохим состоянием здоровья своей дочери, пригласила на консультацию докторов, которые объявили, что климат Голландии может еще больше повредить здоровью беременной женщины, у которой уже затронуты легкие.
