Сначала распространились слухи, что Наполеон имеет виды на дочь саксонского короля, но брак с этой принцессой (Марией-Августой) не мог доставить ему таких родственных связей, которые увеличили бы его власть на континенте. Саксонский король царствовал только потому, что его уполномочила на это Франция. Притом его дочери было по меньшей мере лет тридцать, и она была совсем не красива. Бонапарт, по возвращении из Тильзита, говорил о ней своей жене в таком тоне, что это должно было совершенно успокоить последнюю. Тильзитское свидание могло до известной степени возбудить гордость Наполеона. Склонность, которую почувствовал к нему молодой царь, согласие его с некоторыми планами императора, в особенности с раздроблением Испании, его внимательное отношение к желаниям своего нового союзника – все это могло содействовать тому, что в голове императора зародились планы более тесного сближения. Несомненно, он открылся Талейрану, но я не думаю, чтобы об этом было хоть что-нибудь сообщено царю. И все планы откладывались до более или менее отдаленного будущего, в зависимости от обстоятельств.
Император возвратился во Францию. Сблизившись с женой, он испытывал некоторого рода привязанность, которую она ему действительно внушала. Это чувство порой стесняло его, и он испытывал какую-то неловкость в тех случаях, когда сильно огорчал ее.
Однажды, говоря с императрицей о размолвках между голландским королем и его женой, о смерти маленького Наполеона и о слабом здоровье единственного их сына, оставшегося в живых, Бонапарт сообщил ей о том, что, может быть, ему придется когда-нибудь найти жену, которая даст ему детей. Сообщая об этом плане, он испытывал некоторое волнение и прибавил: «Если бы что-нибудь подобное случилось, Жозефина, ты должна была бы помочь мне принести эту жертву. Я рассчитывал бы на твою любовь, чтобы спасти меня от всего ужаса этого вынужденного разрыва. Ты возьмешь на себя инициативу, не правда ли, и, входя в мое положение, будешь мужественна и решишься удалиться?»
Императрица слишком хорошо знала характер своего мужа, чтобы каким-нибудь неосторожным словом заранее облегчить ему поступок, которого она всеми силами старалась не допустить. Поэтому во время всего разговора не давая ему никакой надежды на то, что постарается смягчить подобный удар своим поведением, она уверила его, что исполнит его приказание, но никогда не возьмет на себя инициативу. Императрица ответила тем спокойным, полным достоинства тоном, который она как нельзя лучше умела сохранить, говоря с Бонапартом, и который производил на него известное впечатление.
«Ваше величество, – сказала она (надо заметить, что с тех пор, как он стал царствовать, она привыкла говорить с ним даже с глазу на глаз в церемонных выражениях), – вы – господин, и вы решаете мою судьбу. Когда вы прикажете мне покинуть Тюильри, – я немедленно исполню ваше приказание, но только в том случае, если вы мне решительно прикажете сделать это. Я ваша жена, я была коронована вами в присутствии папы; это такие почести, с которыми не расстаются по собственной воле. Если вы разведетесь со мной, вся Франция узнает, что меня прогнали, ей будут известны как мое повиновение, так и мое глубокое горе». Подобный ответ, не оскорбляя императора, даже как будто тронул его; возвращаясь неоднократно к этому вопросу, он часто проливал слезы и казался действительно взволнованным противоречивыми чувствами.
Госпожа Бонапарт, которая так умела владеть собой в его присутствии, рассказывая все это мне, выказывала сильное беспокойство. Порой она горько плакала, в иные минуты возмущалась неблагородством такого поступка. Императрица вспоминала, что, когда она вышла замуж за Бонапарта, он считал этот союз большой честью для себя, и находила, что поистине ужасно отталкивать ее ради возвышения после того, как она согласилась разделить с ним его скромную участь.
Иногда воображение доводило ее до того, что она выражала опасения за свою жизнь. «Я никогда не уступлю ему, – говорила она. – Конечно, я буду держать себя как его жертва, но если я буду слишком стеснять его, кто знает, на что он способен и устоит ли он против желания отделаться от меня?» Я всячески старалась охладить ее разгоряченное воображение, которое, конечно, увлекало ее слишком далеко. Хотя я знала, что Бонапарт никогда не останавливался перед политической необходимостью, я совсем не думаю, чтобы он был способен на те ужасные планы, в которых она тогда его подозревала. Но он так поступал в некоторых случаях и столь часто использовал такие слова, что это могло дать повод и к подобным предположениям; и хотя я, положа руку на сердце, заявлю, что в глубине своей совести не могла допустить, чтобы он когда-нибудь решился на подобный способ выйти из затруднения, но, видя сильное беспокойство императрицы, сумела ответить только: «Поверьте, ваше величество, что он неспособен дойти до этого».
