Чтобы сохранить Ганновер, нужно такое военное положение, которое требовало бы затрат, совершенно не соответствующих нескольким миллионам, составляющим все доходы этой страны. Может ли правительство, которое пожертвовало необходимости иметь простую и непрерывную границу даже укреплениями Страсбурга и Майнца на правом берегу, так мало понимать, чтобы желать присоединения Ганновера? Говорят, что с обладанием Ганновером связано преимущество быть в составе Священной Римской империи. Сам титул императора французов опровергает эту странную идею. В Империи может быть множество королей и только один император. Впрочем, надо слишком мало знать благородную гордость нашей страны, чтобы поверить в возможность для нее стать частью какой-либо империи. Если бы подобная вещь была совместима с национальным достоинством, что помешало бы Франции сохранить свои права на провинции, входившие в состав Бургундского герцогства, или – можем даже сказать с чувством справедливой гордости, – на часть государства Баденского и территорию Швабии?
Нет, Франция никогда не пойдет за Рейн, и ее армия никогда больше не перейдет его, разве только ей придется оберегать Священную Римскую империю и ее правителей, которые удивляют ее своей привязанностью к ней и своей необходимостью для равновесия Европы.
Если все это праздные слухи, мы достаточно на них ответили. Если же их источник – беспокойная зависть некоторых держав, привыкших постоянно кричать, что Франция властолюбива, чтобы лучше скрыть свое собственное властолюбие, то на это существует другой ответ: благодаря двум коалициям, создавшимся против нас, и благодаря трактатам в Кампо-Формио и Люневиле Франция не имеет вблизи своей территории ни одной области, которую бы она желала захватить.
Французская столица расположена в центре страны, границы окружены маленькими государствами, дополняющими ее политическую систему. В географическом отношении ей нечего желать из того, что принадлежит ее соседям, поэтому у нее нет естественной вражды ни к кому.
Кроме того, распространяют и другого рода слухи. То в наших лагерях бунт, то третьего дня тридцать тысяч французов отказались сесть на корабли в Булони; вчера наши легионы сражались десять против десяти, тридцать против тридцати, знамя против знамени. Сегодня говорят, что общественная казна истощена, работы прекращены, повсюду раздоры, и налоги нигде не платятся. Если император отправляется в лагерь, может быть, скажут, что он спешит подавить восстание.
Наконец, останется ли он в Сен-Клу, отправится ли в Тюильри, будет ли жить в Мальмезоне, – все это явится поводом к предположениям, одно смешнее другого.
И если эти слухи, одновременно передаваемые в другие страны, имели целью посеять тревогу относительно тщеславия императора и вместе с тем придать себе смелости, подавая некоторую надежду на слабость его управления, мы можем только повторить то, что сказал один министр, покидая двор:
«Император французов не желает войны с кем-либо, но и не боится ее. Он не вмешивается в дела своих соседей и имеет право на подобное же поведение с их стороны. Долгий мир – желание, которое он постоянно высказывает; но история его жизни не дает возможности думать, что он допустит, чтобы его оскорбляли или презирали»».
Между тем, отдохнув некоторое время в деревне, я возвратилась и снова попала в водоворот нашего двора, где порок тщеславия, казалось, с каждым днем все более и более овладевал нами. Император как раз назначил главных придворных сановников. Генерал Дюрок был назначен обер-гофмаршалом двора, Бертье – обер-егермейстером, Сегюр – обер-церемониймейстером; Ремюза получил титул первого камергера. Он шел тотчас же после Талейрана, который должен был предоставить моему мужу большую часть преимуществ, связанных с его местом, так как сам он, по-видимому, занимался исключительно иностранными делами.
Сначала все так и было установлено; но вскоре император назначил обыкновенных камергеров, среди которых были барон Талейран, племянник обер-камергера, а также сенаторы – бельгийцы знатного рода, несколько позднее – французские дворяне. Тогда начались претензии из-за первенства, неудовольствие из-за отличий, которых кто-то не получил.
