Все также ласково глядела на мужа Варвара едва видными из под отекших век глазами. Десятилетняя разница в возрасте теперь как бы стерлась для них. Уже подошло время и Василию собираться на пенсию.
Как раз в тот год, не успев даже поболеть, неожиданно умерла Варвара. Ночью ей стало плохо, а в одиннадцать часов утра она скончалась.
– Обширный инфаркт, – сказала молоденькая врачиха скорой помощи.
– Что это – инфаркт? – спросил растерявшийся Василий.
– По-старому – разрыв сердца, – объяснил ему сосед, вызывавший неотложку, да так и просидевший у них до конца.
– Как же так? Ведь никогда не болела и вдруг…
– Такая смерть добрая, – утешал его сосед. – Не болела, значит, и смерти не ждала. Хуже нет, ждать ее, проклятую…
Этот же сосед, старый товарищ Василия по работе, помог ему в тех тягостных хлопотах, что всегда влечет за собою смерть. Он же послал телеграмму Павлу:
«Мать скончалась. Похороны пятнадцатого».
Не зная, как подписать – отец, отчим, Василий, послал без подписи – и так яснее ясного.
Всю ночь перед похоронами сеял мелкий, холодный дождичек. К утру он отморосился, но все вокруг было пропитано липкой влагой.
Идя рядом с Василием, который вроде бы не слышал и не видел ничего кругом, Павел озадаченно думал:
«Народу сколько! Все больше мужики, почти все – железнодорожники. Друзья его? Я никого не узнаю… не помню… Значит, не такие они одинокие были?…»
Несшие гроб часто менялись – идти было трудно, грязь прилипала к сапогам.
На дне заранее вырытой могилы тоже стояла вода.
Когда опускали гроб, Василий чуть не крикнул:
«Что же вы ее в болото?!»
Его передернуло, когда первые комки раскисшей земли шлепнулись о крышку гроба, От этого хлопавшего звука еще больнее сжалось сердце.
…Все разошлись. Над могилой остались только Василий и Павел.
На холмике лежало несколько обмерзших астр. Василий неотрывно смотрел на них, и слезы медленно стекались по его темным щекам. Может быть, плакал он сейчас в первый раз в жизни. И плакал не только о Варваре, но и о матери своей. Где ее могила? Как умерла она? Вспоминала ли перед смертью сына? А часто ли он сам вспоминал о ней все эти долгие годы неизвестности и разлуки? Ну, а Варвара? Много ли видела она от него добра и ласки? Это она о нем всегда заботилась, а он только принимал ее заботу.
Что это было с ним сейчас? Угрызения совести или просто тоска по двум женщинам – только они и существовали в его долгой, однообразной жизни, – словно это были недавно погибшая, полузабытая мать и только что умершая жена, а слившийся воедино образ бесконечного женского всепрощения и доброты. И могила эта была могилой их обеих…
Павел смотрел на отчима и не решался к нему подойти. Стоял поодаль и удивлялся: неужто так сильно, так искренне любил мать? Что-то зашевелилось вдруг в самой глубине его сознания – то ли воспоминания, то ли стыд. Дрогнуло, смягчилось его сумрачное, огрубевшее лицо. Ему самому внезапно захотелось расплакаться. Но он сдержался. Подошел к Василию, нерешительно дотронулся до его вздрагивающего плеча и в первый раз в своей жизни назвал его:
– Отец!
– Василий не откликнулся.
– Пойдем, – уже смелее произнес Павел. – Надень шапку, простынешь. А, отец!
И Василий услышал.
Повернул к Павлу заплаканное лицо, сказал негромко:
– Пойдем. Соседки обещали все приготовить… Пойдем, помянем наших матерей…
На утро Василий провожал Павла; перед самой посадкой в вагон Павел смущенно сказал:
– Вот что… ты, как на пенсию выйдешь, – переезжай к нам. Места у нас замечательные. Что тебе одному маяться?
– Привык я здесь…
– Ты погоди, погоди, не отказывайся сразу. Ты подумай…
И неловко хмыкнув, добавил:
– Ты на меня зла не держи. Ладно? Не держи… я, может, по недомыслию так с тобой…
– Садиться пора… Прощай Паша. Домашним от меня поклон передай…
– Подумай, ладно? Обещаешь подумать?
– Что ж. Обещаю. Подумаю. А на побывку приеду обязательно… Прощай…
Теперь он жалел, что так рано вышел на пенсию. Дома одному было действительно тоскливо. Он все время старался что-то делать по хозяйству: переложил кое-где подгнивший пол, оклеил новыми обоями комнату, зашпаклевал двери, побелил печку. А зима все длилась, длилась, вьюжная, холодная. По ночам было особенно худо – устрашающе постукивала о стекло сухая ветка старого клена, которую вот уже несколько лет он собирался спилить, да так и не собрался. Чтобы как-то поторопить уныло тянущееся зимнее время, он сходил в управление, записался там, в станционную библиотеку. Проходя поселком, удивился, как он изменился. В сущности, это был уже не поселок, а небольшой районный городок; старый рынок окружали теперь пятиэтажные дома, железнодорожное училище, где он учился до войны, перенесли из Узловой сюда, в новое здание, построенное неподалеку от школы. Чуть подальше выстроился большой магазин, который торжественно называли Торговым центром. Словом – город и город.
