– Напились. Помолчали. И вдруг неожиданно для самого себя Василий сказал:
– А у меня прошлой осенью жена померла.
Клавдия молча, сочувственно покачала головой.
– И не болела нисколько – ночью стало плохо, а утром скончалась.
– Такая смерть счастливая…
– А по мне, никакая смерть не счастливая…
– Так это для тех, кто в живых остается.
– Может…
Клавдия убрала на столике и опять бездумно уставилась в окно. Стемнело. Проносился мимо неяркий отблеск далеких станиц, в одну линию сливались огни фонарей у шоссе.
В купе зажегся свет, и за окном все исчезло. На стекле, как в старом потускневшем зеркале, отразилось лицо Клавдии. Привычным движением она поправила волосы, обернулась к Василию.
– Будто и нет там за стеклом ничего. Заперли нас тут, и несемся невесть куда, – сказала она и улыбнулась широко и весело. – Будем стелиться?
– Что-то спать нет охоты, – чуть смущенно сказал Василий.
– И мне! – обрадовано откликнулась Клавдия.
– Вот и ладно. Поговорим еще… Вы сами откуда родом?
– Гатчинская я.
– Так мы ж почти земляки с вами. Знаете, нет? – Станция есть такая в Ленинградской области – Узловая. Неподалеку от Белгорода, ближе к Сосново. Бывшая Финляндия. Не слыхали?
– Нет.
– У нас раньше просто поселок был, до войны. А теперь уже целый город. Районный.
– Я тех краев не знаю. Еще совсем маленькую родители в Ленинград вывезли.
– Живы родители?
– В блокаду померли. Меня чуть живую соседи пристроили в детдом, что по Дороге жизни эвакуировали в Вологду. В сорок шестом мы обратно вернулись. Я долго еще болела. Училась кое-как. Семилетку все же закончила. Работать пошла. Там своего будущего мужа встретила.
– Вы замужем? – почему-то неприятно задетый, спросил Василий.
– Была. Полгода года. Оказался человек нехороший. Пил, случалось – бил меня. Жили мы со свекровью. Она женщина очень хорошая, да слабая. Любила меня, жалела, а с сыном справиться не могла. Ушла я от них, а жить-то мне было негде. Свекровь, дай ей бог здоровья, устроила меня ночной нянечкой в детские ясельки, так там койку мне определили. Вот до сих пор там и живу…
– Значит и вы одинокая, Клавдия Алексеевна, как я.
Сам не понимая почему, ее одиночество обрадовало его.
– Да как сказать – одинокая, – задумчиво улыбнулась Клавдия. – Со свекровью мы и по сей день близкие. Я как раз от нее сейчас еду.
– Вот как?
– Ага. Она у дочке на покое жила, а дочка возьми да помри. С внуком теперь живет. Я, как на пенсию вышла, решила к ней съездить. Старенькая она, боюсь, больше не увидимся…
– Она где проживает?
– В Ставрополе, в городе. Внук ее в агрономическом техникуме преподает.
– Ученый, значит, человек.
– Молодой еще, а умный, образованный.
– Теперь молодых много образованных.
– Много.
Помолчали.
– И долго вы у нее гостили?
– Целый месяц. За всю жизнь столько не отдыхала, – засмеялась Клавдия. – Даже надоело бездельничать!
– Мы теперь с вами пенсионеры, нам полагается бездельничать…
– Да нет, Василий Степанович, мне другие мысли в голову вступили… – Примолкла, опять задумалась.
– Я всю жизнь горевала, – заговорила она, – что детишек своих не нажила. Люблю я их очень.
Оживилась и тихо засмеялась чему-то своему.
– И знаете. Ей богу, они меня тоже любили. В ясельках со своими делишками, с бедами – радостями – ко мне: мама Клава, да мама Клава…
– Видно, добрая вы, Клавдия Алексеевна. Ребятишки, они умные, сразу человека чуют. Это вроде как лошади или собаки – кто к ним добром – ни за что не обидят.
Клавдия громко рассмеялась.
– Ну, спасибо вам, с собакой меня сравнили!
Да что вы! Неужто обиделись? – смутился Василий. – Я же вроде в похвалу!
– Шучу я, – отмахнулась Клавдия. – А может, вам моя болтовня надоела?
– Нет, нет, слушаю.
– Я скоро к концу подойду, – серьезно заговорила Клавдия, но снова примолкла.
Василий ждал, внимательно вглядываясь в ее немолодое, но удивительно свежее лицо. Ему казалось, что она чем-то огорчена. Но нет, в глазах все та же готовность к улыбке, которая сразу так понравилась Василию. И еще что-то было в ее лице, чего он раньше не заметил, либо не обратил на это внимания – похоже было, что она приняла какое-то важное решение, но не уверена, стоит ли говорить о нем малознакомому человеку.
И Василию захотелось взять ее маленькую, твердую руку, подержать в своей широкой ладони… Пусть говорит, он одобрит любое ее решение, но пусть будет оно таким, чтобы в ее жизни осталось место и для него, Василия… Сказать ей об этом? Сейчас? Сию минуту? Но он совершенно не знал, как это сделать, какие для этого нужны слова. Может, она рассердится, не захочет вообще с ним разговаривать?
«Да и что я ей? Старый старик, калека, а она вон еще какая… красивая?»
А Клавдия продолжала молча глядеть в тусклое стекло окна.
И вдруг там, в стекле, встретилась с ним взглядом: он смотрел на нее пристально, напряженно, чуть сощурив глаза, словно издалека.
Этот взгляд смутил ее до слез. Не потому, что был недобрым, враждебным – совсем, наоборот: на обрубленном темноватом лице Василия светилось выражение такого откровенного, простодушного восхищения, что Клавдия невольно на мгновение зажмурилась.
