Знатный сеньор из Вены, имя которого я утаю, был без памяти влюблен в юную особу, которая не отвечала ему взаимностью; отец, настолько же расположенный к нему, насколько дочь – нет, предложил маленькое путешествие на троих, в надежде, что при ежедневном общении, при наличии ума и прочих добрых качеств его протеже, восторжествует над холодностью его дочери. Они сели в коляску и, по счастливой случайности, прибыли в Спир в тот же день, что и мы, и остановились в той же гостинице. Помимо множества ухищрений кокетства, юная особа, полагая поставить своему ухажеру невыполнимое условие, потребовала от него пьесу в стихах его сочинения, заявив, что в награду вручит ему свою руку. Совсем никакой поэт, молодой человек был в затруднении, несмотря на поддержку отца, который призывал его подтолкнуть свою музу. Наконец, доверившись своей доброй звезде и, без сомнения, понадеявшись на чудо, маловероятное, но возможное, он принял вызов. Чудо случилось. Он оказался на пороге гостиницы в тот момент, когда я туда входил; меня узнать, подбежать и выложить мне свое затруднение, даже не дав мне времени помочь спуститься моей жене из коляски, было для него делом одного мгновения. Не будучи с ним близко знаком, я знал его все же достаточно, чтобы с любезностью откликнуться на его желание. Я пообещал ему помочь; он пожал мне руку, назвав своим спасителем.
Эта композиция была для меня легким делом; тотчас ее составив, я дал ему прочесть. Каждый стих вызывал у него восклицание; он сделал копию, умолив меня не показываться, чтобы не вызвать подозрения. В вознаграждение за эту легкую услугу, он попросил меня принять превосходные часы с цепью и печаткой, с которыми, к моему большому удовлетворению, вынуждаемый необходимостью, я расстался в Роттердаме за две сотни флоринов; он пообещал мне написать в Брюссель и доложить о результатах, в которых он, впрочем, уже не сомневался. Кажется, результат был таков, как он и желал, потому что они оба впоследствии мне написали, что соединились и находятся на вершине счастья.
Недалеко от Спира, во время остановки, сделанной для отдыха лошадей, я узнал о заключении в замок Тампль короля и королевы Франции и о вхождении в Майен французской армии; два события, которые перевернули все мои планы, заслуживали серьезных размышлений. Казанова и один из его советов всплыли в моем мозгу. Этот совет, впрочем, отвечал желанию моей жены. Поскольку ничто больше не звало меня в Париж, где я не мог найти применение письму Иосифа II, я решил податься в Англию, проездом через Голландию. От Спира до Лондона проезд не заключал в себе ничего замечательного, если не считать того, что случился риск, что могут похитить мою жену.
Пока мы обедали в одной гостинице, двое мужчин скверного вида, усевшись за стол и налившись пива, посматривали на нас исподтишка. Думая, что мы не понимаем по-немецки, они не стеснялись громко обсуждать свой план. Он состоял ни в чем ином как последовать за нами верхом и завладеть моей женой, которую они приняли за мою дочь. К счастью, немного понимая этот язык, мы поняли достаточно, чтобы насторожиться. Я вызвал хозяина и спросил у него пистолетных зарядов. Поскольку он показался мне человеком порядочным, я поведал ему о том, что мы только что услышали. Он использовал свой авторитет. Строго отчитав этих двоих, он предупредил их, что если они позволят себе малейшую вольность против нас, он заставит их раскаяться. Затем, объяснив мне, что он является мэром деревни, он предложил мне ехать спокойно, пообещав, что задержит их и не упустит из виду вплоть до вечера. С этой уверенностью мы тронулись в путь и проехали весь перегон без всяких дурных встреч.
Я прибыл в Лондон вполне счастливо: вся моя наличность состояла из шести луи, золотых часов с цепочкой и кольца, за которое я выручил шесть гиней, продав его ювелиру. Мы направились к сестре Нэнси, которая жила в этой столице, но которая, к несчастью, будучи небогатой, могла приютить нас лишь на несколько дней, после чего мы сняли за свои деньги скромную комнату.
