Моричелли спела в Париже в опере «Нина, обезумевшая от любви»[22] поскольку она произвела там очень сильное впечатление, особенно у поклонников, она попросила у меня похожую сцену. Я имел неосторожность указать ей, что сюжет этому не соответствует, что такие вставки, терпимые более или менее в Италии, где либретто воспринимается лишь как аксессуар, назначение которого состоит в том, чтобы способствовать течению музыки, не годятся ни во Франции, ни в Англии, где требуется серьезное действие и интрига; она настаивала и, опасаясь, что она не замедлит отомстить, скомкав свою игру, я имел слабость уступить ее желанию; другая причина целиком зависела от Мартини. Мартини, который до сей поры создавал одни шедевры, выступил на этот раз ниже своих возможностей. Если у гения имеются моменты вдохновения, бывают также и времена упадка, и чем более знаменит автор, тем менее извинительны для него бывают неудачи. Мартини, столь сильный и столь уверенный в себе, в этот момент потерял голову, галантная интрига поглотила его до такой степени, что он был сам не свой. Весь в своей страсти, он писал без вдохновения; за исключением нескольких красивых дуэтов и нескольких приятных арий, тон его музыки был, в основном, холоден, банален и на редкость тривиален. Я это заметил и сделал ему замечание, но бывает трудно заставить автора слушать критические замечания; Мартини выслушивал меня с беспокойством, казалось, соглашался с моими доводами, но ничего не исправлял. Надеясь, что его самолюбие придет нам на помощь, я кончил тем, что замолчал, но это оказалось для нас пагубным. Последствия этой ошибки не замедлили проявиться; пристыженный, опасаясь упреков с моей стороны, тем более действенных, что внутри себя он осознавал их правоту, он стал меня избегать. Это было нелегко, так как он жил у меня. Он принял, наконец, решение покинуть мое жилище и переселиться к Моричелли; наша дружба, столь давняя и столь нежная, от этого пострадала: это был разрыв. Закончился театральный сезон, Моричелли покинула Лондон, и, вслед за ее отъездом уехал Мартини, о чем я глубоко сожалел.
Моричелли была заменена другой певицей, которая, не будучи способной бороться с Банти, уступила ей полностью поле боя. Я осмелился понадеяться на своего рода перемирие, как для меня, так и для всех, связанных с театром; я ошибался.
Был в это время в Лондоне один француз по имени Летексье, человек значимый в области театра, получивший известность благодаря своему умению представлять в маленьком театре, сконструированном специально для него, комедии с участием различных персонажей, которых представлял он один, изменяя голос, манеру, а часто и костюм. Не могу сказать, то ли, нуждаясь в деньгах, Тейлор обратился к Летексье, то ли Летексье сам пришел с этим к нему, продиктовав ему свои условия, но верно то, что вдруг прошел слух, что Летексье переходит в театр в качестве директора. Так появились две небольшие армии двух генералов, каждая, претендующая на исключительное командование и на уважение к своим приказам. Некоторое время война, которую они вели между собой, была тихая, Банти знала, что ее соперник черпает свою власть в золоте, а Летексье – что его противница обязана ею своему очарованию. В конце концов, Летексье задумал нанести решительный удар как по публике, так и по актерам и по самому Тейлору. Ему следовало завоевать Банти; он, не колеблясь, взялся за это, предоставив ей партию в «Земире и Азоре» Гретри, опере замечательной, учитывая эпоху, в которой она была написана, и, в частности, пригодность для французских глоток. «Вот, – сказал он ей, – опера, что соответствует такому таланту, как ваш; значительно выше «Семирамиды», «Галатеи» и «Меропы», она должна стать вашим триумфом; благодаря этому шедевру имя Банти прогремит в веках в мире гармонии, пока будут живы имена Гретри и Франции». Он убеждал ее и так и этак, пока она, не наделенная блестящим интеллектом, не попала в ловушку и трижды не возгласила: «Земира! Земира! Земира!». Но опера написана была по-французски; как ее перевести, и кто за это возьмется? Под рукой был Федеричи; долгое время он мыслил присвоить себе выгоду поставки либретто; поделившись с Банти, он шепнул ей пару слов на ушко, и она, в восхищении, вырвав партитуру из рук Летексье, вскричала: «Я! Я сама найду переводчика».
Едва Летексье ушел, она объединилась с Тейлором и Федеричи. Трио отрядило Джованни Галлерини к двум предполагаемым поэтам, Бонажюти и Бальдинотти; ему было поручено предложить им двадцать гиней, если они возьмутся за этот труд, при условии передачи прав на копирование Банти и ее покровителям. В две недели музыка была скопирована, декорации нарисованы и костюмы готовы, а поэты еще не принесли и первой сцены. Побуждаемые выполнить работу, они не торопились. Напрасно Летексье, Тейлор и Банти беспокоились, музы этих двух питомцев Парнаса оставались столь же немы, как и идолы Ваала; они лезли из кожи вон, но не могли перевести и странички из этой драмы.
