Я выбрал два сюжета, которые были одобрены двумя маэстро, что меня немного ободрило. В три недели «Исправленная кокетка» оказалась в руках Мартини, который, поселившись вместе со мной, не только поощрял мой пыл своим неизменно хорошим настроением, но и воодушевлял воспоминаниями о прошлом. В то же время я вручил Бианчи первый акт «Семирамиды», который он нашел хорошим и безоговорочно одобрил. Все ожидали того, что опера-буффо находится в шаге от представления. Моричелли была вне себя от восторга. Банти, которой со всех сторон доносились всеобщие похвалы музыке и словам «Исправленной кокетки», была от этого в ярости. Она настолько успешно воздействовала на Тейлора, что тот, вызвав меня, приказал окончить в двадцать четыре часа мою оперу. На замечание, которое я осмелился сделать, он разгорячился, и, поскольку я отвечал лишь улыбкой, он добавил, что он не платит мне за ничегонеделанье. Если бы не слуга, вошедший в этот момент с бутылкой портвейна и прекративший перебранку, я не знаю, чем бы закончилась эта сцена. Схватив бутылку он начал пить. Банти, которая при сем присутствовала, стала пить с ним, и я, пока они обменивались замечаниями по-английски, которых я не понимал, ускользнул и затворился в своей комнате, проведя ночь в сочинении второго акта. Я отправил акт Бианчи, который его расхвалил, но ему потребовалось на сочинение к нему музыки больше времени, чем на первый. Чтобы успокоить Банти, он рассказывал ей об опере, которую сочинил в Италии, и та имела наглость представить ее Тейлору как новое творение, написанное специально для нее, и убеждать в этом даже тех, которые слышали ее в Венеции. У меня было ее напечатанное либретто. Я имел неосторожность сказать об этом Федеричи и, из уст в уста, это дошло до ушей Тейлора, который, в гневе, спросил у меня это либретто. Вместо ответа я предложил ему бутылку шампанского, и его гнев утих. После этого, взяв либретто, я бросил его в огонь и пообещал ему не только молчать, но и немедленно исправить мое легкомыслие. Тейлор, который, как я и говорил, имел порой добрые побуждения, проявил в этот момент здравомыслие и дал себя убедить, что Банти и Федеричи ввели его в заблуждение не намеренно. Позднее он признал это в присутствии Бианчи; но когда он вздумал говорить об этом с Банти, она заставила его замолчать. Поскольку в мои обязанности входило заниматься напечатанием и постановкой пьес театра, я сделал анонсы этой оперы, репетиции которой уже начались; поклонники вопили в восхищении, но на представлении, хотя зал был заполнен оплаченными людьми клаки, ни один ее кусок не понравился. Пьеса игралась только два раза; пришлось обратиться к произведению Мартини, которое имело успех, к нашему большому удовлетворению.
С этим полученным успехом, все постарались уговорить нас на создание новой пьесы, которую я и написал, назвав ее «Остров удовольствия». Первый ее акт был прослушан с интересом, со вторым настроения изменились, стали слышны перешептывания, они шли по нарастающей и окончились взрывом; фиаско получился полный. Самое плохое было то, что, предвидя его, я ничего не сделал, чтобы его предотвратить, или, скорее, я не проявил энергии, необходимой для того, чтобы его избежать.
