Вильям Тейлор прибыл в Лондон, будучи в самой большой нужде, в ту пору, когда там случился пожар Итальянского театра. Человек с воображением и инициативой, желающий стать собственником нового театрального зала, который собирались построить, он представил первым лицам Лондона проект, состоявший в том, чтобы предоставить им в собственность некоторое количество лож на определенное время. Когда проект был принят, он взялся за его осуществление и, получив деньги, сам занялся его конструированием. Позднее, создав другие ложи, передаваемые на тех же условиях, он оказался в состоянии оплатить прежнему директору неустойку, которую тот требовал. В то же время он выпустил сотню входных билетов, и еще не кончился первый театральный сезон, как он их распределил; обогатившись таким образом, он сделался единственным владельцем превосходного здания, которое, можно сказать, не стоило ему ничего, кроме трудов и забот, без всяких денежных затрат. Позднее он оказался достаточно ловок, чтобы сделаться членом Городского Совета. Как и вследствие каких оборотов судьбы этот человек смог закончить свои дни в тюрьме? Это загадка, о которой я смогу говорить только в дальнейшем, и мне пришлось прожить долгие годы и перенести самые тяжелые испытания, чтобы это понять.
Этот человек состоял из двух весьма противоречивых сущностей. Сам по себе, он был человечен, благороден и щедр; подпав под постороннее влияние, он принимал недостатки персоны, которая его подчиняла себе, в особенности, если эта персона была женщиной, которую он любил и чьи любимцы становились его фаворитами. Я предполагаю, что подобный характер должен был подпасть под влияние Банти, которая кончила тем, что забрала его у своей соперницы.
Прошло несколько дней, Федеричи, который возвел эту женщину в первую категорию, передал мне приказ, от имени директора, написать две драмы: одну, буффо, музыку к которой должен был написать Мартини, который был в это время в Лондоне; другую, которую я должен был предложить маэстро Франческо Бианчи и в которой должен был написать роль примадонны, предназначенную для Банти. Положение было критическое. Мне следовало придерживаться самого полного нейтралитета, и даже это средство могло меня не спасти. «Горе тебе, – сказала мне Банти, – если Моричелли получит более прекрасную роль, чем я, в опере Мартини!». Что до этой последней, она не говорила ничего, но ее отдельные фразы и настойчивость, с которой она напоминала мне при всяком удобном случае о двух моих операх, в которых она имела настоящий триумф в Вене, раскрывали достаточно ясно глубину ее мысли. Я взялся, не без опасений, за эту работу.
