Однако и другие эмоции и не менее сильная радость, хотя и несколько иной природы, были мне уготованы, едва распространился шум о моем прибытии, когда один из моих самых дорогих друзей, Джулио Тренто, посетил меня, и когда за ним последовала через двадцать минут толпа других. Большинство из них были люди, занимавшие почетные должности, исполнявшие важные функции в городе, которые в молодости учились под моим руководством в семинарии. Ни протекшее время, заставившее, в основном, забыть многих друзей, ни их успехи и занятое положение, повыше моего, не остановили порыв их сердца и не помешали прийти и приветствовать меня именем, которому я остался верен – «их дорогого учителя». Они поведали мне, что Бернардо Мемо стал их согражданином. Это заставило меня, в свою очередь, прибежать к нему, и вид этого просвещенного и достойного друга стал еще одной из радостей, что я получил в этом путешествии, которое не забуду в жизни. Тереза была все время с ним, вдова, подурневшая, отягощенная годами и располневшая, но всегда идол этого совершенного человека, помыслами которого она владела.
Я пребывал в нерешительности относительно того, чтобы вернуться в Ченеду, поскольку помнил, что главной целью моей поездки в Италию было поручение, которое дал мне Тейлор. Прослышав, что в Венеции я найду двух весьма известных примадонн, принадлежащих тамошнему театру, я решился поехать за ними. Я поручил моей жене вернуться к моему отцу, вместе с моим братом и Фаустиной, и направился в одиночку в Венецию, занятую немцами, которые установили там тираническое правление. Там у меня явился случай излить свое сердце друзьям относительно двух тем: одной – в области моих личных обстоятельств жизни, а другой – о несчастьях моей невезучей родины. Я выслушал множество прискорбных рассказов об этом благородном городе, пришедшем в упадок; однако, насколько эти рассказы были далеки от того, чему я должен был быть свидетелем в те двадцать четыре часа, что там находился!
Я порадовался, посетив площадь Сан-Марк, которую я не видел двадцать лет; я вышел на нее со стороны колокольни, откуда открылся мне вид на весь ансамбль. Каково было мое потрясение, когда я обнаружил в ее обширном пространстве, обычно заполненном беспечной и смеющейся толпой, лишь изоляцию и тишину; напрасно я обращал взор во всех направлениях, я обнаружил лишь семерых прохожих. Мое разочарование стало еще больше, когда, прогуливаясь под аркадами так называемых Прокураций, я увидел все тамошние кафе пустыми. В одиннадцати или двенадцати, мимо которых я проходил, я насчитал едва двадцать две персоны. При пересечении последней аркады мои взоы поразила гротескная фигура. Я подошел и узнал Габриеля Дориа, сына повара того несчастного Барбариго, адвоката из Тревизо, которого нанимали реформисты и который столь подло вел себя в том злополучном процессе, на котором я защищал мои тезисы. Этот Габриель, ангел новой формации, был отнюдь не тот Гавриил, который:
– Переносил на землю повеления небес и относил Богу моления смертных.
Его поручения были совсем иной природы. Вот, в двух словах, его общественное положение и его история.
Задолго до моего отъезда из этого города была там одна замужняя женщина, у которой я квартировался и которой брат был женат на дочери флорентийца, молодой приятной особе, прелести которой однако отнюдь не помешали ему завести любовницу, которая покорила его до такой степени, что он желал смерти своей жены.
То ли из любопытства, то ли следуя своим подозрениям, эта женщина, роясь однажды в карманах своего мужа, нашла завалившуюся за подкладку пачку писем, одно из которых содержало следующие строки:
«Недалек день нашего счастья; моя жена, которую я ненавижу, вскоре станет матерью; я сам буду ее акушером, и страдания наши кончатся. Я сделаю так, что она уснет… ты меня понимаешь. Моя сестра в курсе».
