Вечером того дня, когда она сделала это открытие, я вернулся домой в обычное время. Она была одна в своей комнате; она видит меня, зовет, передает эти письма и просит унести к себе и прочесть. Не могу описать ужас, который я ощутил. Эта женщина обожала своего мужа, она была образец нежности, чистого нрава и сдержанности. Я относился к ней с уважением и привязанностью; может быть, у другого мужчины эти чувства стали бы источником опасности, но я взял себе за правило никогда не склонять замужнюю женщину к нарушению своего долга. В таких обстоятельствах я был бы вовлечен в преступление, если бы не использовал все мои возможности, чтобы спасти эту несчастную. Я направляюсь к ее отцу, нахожу старика, отягощенного годами и лишенного энергии, который ограничивается тем, что пускается в слезы; он, впрочем, неспособен предоставить ей убежище в своем жилище, едва достаточном для него самого. У меня в городе был кузен, респектабельный отец семейства; я обратился к нему; он согласился предоставить комнату этой несчастной, которая, прибыв к нему в шесть часов вечера, в девять родила. Я обратился к Загури и, рассказав ему о случившемся, передал ему письма, содержащие доказательства. Я возвращаюсь к себе в десять часов и нахожу двери моей комнаты запертыми; я стучу, и голос изнутри мне отвечает: «Не пустим».
Вынужденный провести ночь в отеле, я возвращаюсь назавтра к Загури, который, завидев меня, заявляет:
– «Вы хорошо сделали, что принесли и отдали мне эти письма, потому что, когда я проводил вчерашний вечер у члена Совета Трех, к нему пришел Дориа и попросил у него секретной аудиенции и сделал заявление, в ходе которого Инквизитор, вернувшись в салон, набросился на меня со следующими словами:
– Ваш протеже да Понте принялся за свое; не удовлетворяясь тем, что соблазнил жену уважаемого гражданина Венеции, он подговорил ее покинуть семейное обиталище и, в завершение скандала, поселил ее у себя.
Вместо ответа я предъявил ему все доказательства; тогда он обратил все свое возмущение против вашего обвинителя. Сейчас вы можете спать спокойно, вы белы как снег».
Между тем «уважаемый гражданин» продолжал вполне свободно встречаться со своей любовницей. Его жена отправила ему ребенка, которого родила; он поместил его в сиротский приют, я же… вопреки всем законам, на которые я полагался, и правилам, которыми руководствовался, что я могу сказать?… Должен ли я признать здесь слабость, в которой я сотню раз себя упрекал, и в которой сотню раз раскаивался?… Может ли мой пример послужить для тех, кто, слишком понадеявшись на себя, не хочет признать справедливость этой аксиомы:
– От любви может спасти только бегство; я тут действовал по другому; уверенность, которую внушил мне Загури, сугубая близость мужа со своей любовницей и, прежде всего привязанность, которую я принял за сострадание, чувство вполне естественное, усиленное еще мыслью об опасности, от которой я избавляю эту несчастную, все это меня увлекло…
Я вырываю эту страницу из мемуаров.
Я возвращаюсь к моей встрече с Дориа. Он встретил меня с приветствием, которое я ему возвратил; после нескольких вопросов о том, о сем, он заговорил со мной о флорентинке, он поведал мне, что она помирилась со своим мужем, и назвал мне ее место жительства. Не собираясь ничего от него скрывать, я сказал, что пойду с ней повидаться, что и сделал. Я был встречен с радостью, которую испытывает сестра по отношению к любимому брату. Остальные члены семьи и сам муж осыпали меня любезностями и изъявляли радость меня видеть. Мы расстались не то чтобы благожелательно, но по-дружески; оттуда я пошел навестить нескольких друзей, среди них Перручини и Люкчези, который, в Триесте, был ко мне столь добр. Загури не было; что до Джованни Пизани, который вновь обрел свободу, он передал мне, что в настоящее время находится в Ферраре. Название этого города пробудило во мне воспоминание о феррарке и желание ее повидать. Она встретила меня с изъявлениями радости и, когда она узнала, что я нахожусь в Венеции с целью заключить контракты на ангажементы в театр Лондона, она удвоила свои ласки; но при всем желании сделать ей приятное, я не счел благоразумным подавать ей какую-либо надежду, не убедившись, что она не потеряла своих возможностей. Я знал, что после своего отъезда из Вены она уже появлялась в лондонском театре и была встречена публикой весьма холодно; я высказал ей свое желание услышать ее пение; она не заставила себя упрашивать, но, воздав должное ее таланту, я не счел ее на высоте в том амплуа, которое ей предназначалось; сменив тему, я развлекся описанием ее амуров; она заверила меня, что в настоящий момент пребывает без кавалера, и попросила сопроводить ее в театр. Я нанял гондолу и, поскольку у нас было еще несколько часов до начала спектакля, приказал лодочнику остановиться у кафе и заказать мороженого. Когда он отошел, она взяла мою руку и, нацелившись своими глазами в мои, с бесцеремонностью театральных женщин, сказала:
– Ты знаешь, что ты стал красивей, чем раньше?
