Он снова взял меня за руки и пылко их сжал, сел и, после паузы, стал размышлять; он мне поведал, что был арестован по двум векселям, одному на шесть сотен фунтов, другому – на три сотни; один, написанный на простой бумаге, был возобновляемым посредством поручительства, но второй, переписанный по формуле: «Warrant of attorney»[30], должен быть непременно оплачен до выхода его из тюрьмы. Он добавил, что если, к несчастью, его многочисленные кредиторы узнают об этом аресте, он погрязнет под тяжестью претензий и его заключение станет вечным. Я не колебался.
Я направил моего брата к Гульду и переговорил с судебным исполнителем – обладателем мандата на арест, я уговорил его акцептировать новый вексель на Тейлора, который я взялся индоссировать на шесть сотен фунтов; что до того, который на три сотни, я предложил ему половину, рассчитывая выдать вторую половину в течение месяца с настоящей даты, под гарантию Гульда, который, прибыв к десяти часам, решился, не без некоторых затруднений, поставить свою подпись. Дело было завершено за взятку в двадцать гиней исполнителю. Еще до одиннадцати часов Тейлор вернулся, успокоенный, к себе, сказав мне: «То, что вы сделали, не может быть оплачено словами; факты вам покажут, благодарен ли я».
Банти была далеко от Лондона, Федеричи должен был бежать в Италию, и я имел слабость поверить в искренность этих слов и вообразить себе, что эту услугу нельзя забыть; я продолжал делать для него все, что отец может делать для сына. В течение шести месяцев я предугадывал все его нужды, брал на себя все, и я перекупил все его долги, избавляясь, по правде, с помощью Гульда, от сумм, которые нужны были, чтобы умаслить исполнителей, оплатить адвокатов и получать отсрочки. Это я оплатил шесть сотен фунтов обновленного векселя, чтобы его освободить, по его собственному признанию, от постоянной тюрьмы. Относительно этого векселя, не могу обойти молчанием и одно из тысячи свидетельств дружбы сэра Матиаса ко мне.
Поскольку по истечении срока Тейлор был не в состоянии отвечать на это обязательство, я должен был это сделать вместо него. Не располагая этой суммой, я решил продать часть моих книг на публичных торгах. Я ожидал к полудню книготорговца, чтобы обсудить с ним эту тему. Вспомнив, что я обещал сэру Матиасу пойти позавтракать с ним в восемь часов, я отправился туда. Мое затруднение от него отнюдь не ускользнуло. Он спросил у меня причину, которую я ему и изъяснил. Он упрекнул меня в слабости. Я объяснил ему выход, с помощью которого я рассчитывал получить ресурс, чтобы сделать дело. «Вернитесь к себе» – ответил мне он, – и, с часами в руке, заметил: «Соблаговолите подождать меня с полчаса». Мой книготорговец еще не появился, и когда он пришел, мне уже не было в нем нужды: мой ангел-хранитель написал мне следующую записку:
«Дорогой друг, вот сумма вашего обменного векселя. Дай бог, чтобы это было последнее, что вы должны платить этому человеку! Приходите повидать меня завтра».
Такая щедрость довела меня до слез; зная затруднения, которые меня одолевают, и предвидя невозможность для меня когда-либо вернуть эту сумму, я балансировал между чувствами деликатности и настоятельной необходимости – положение, в котором я находился. К сожалению, луч надежды, основанный на последних словах Тейлора, заставил меня сдержать деликатность, и я принял эти деньги. Какими угрызениями совести расплатился я за эту слабость!
В это время моя жена получила от своей матери приглашение приехать навестить ее в Америке, где она обосновалась. Я не испытывал никакого отвращения к тому, чтобы дать на это мое согласие, и, чтобы ее не огорчать, я позволил ей взять с собой наших детей, из которых последний был едва отнят от груди. То хорошее, что я слышал об этой стране, и туманная мысль отправиться, быть может, однажды туда переселиться, не дали мне и мгновения поколебаться. Правда, мое занятие в Лондоне и тысяча дел, в которые я был погружен, казались мне такими путами. Я закинул, между тем, словечко сэру Матиасу о моем проекте эмиграции, но он отбросил его далеко, сочтя безумным.
В назначенный день моя жена покинула Лондон с моими четырьмя детьми; я сопровождал их вплоть до Гравезанда. Эта поездка сопровождалась потоком слез, но ничто не может описать терзаний моего сердца, когда я переправил эти дорогие моему сердцу существа на корабль, который должен был их увезти, и когда я в последний раз сжал их в своих объятиях; мне казалось, что железная рука поместилась у меня на сердце и задушила его последнее биение. Боль была столь острой, что я подумывал, то ли мне отвезти их обратно в Лондон, то ли погрузиться вместе с ними на корабль и предаться Провидению. Мой брат был рядом со мной, разделяя мои тревоги и стараясь мне сочувствовать. Его здоровье, уже ненадежное, потому что год спустя я его потерял, требовало моих забот. Какой момент! Он был ужасен! Наконец, я разорвал все свои объятия, корабль развернул паруса, и я остался!..
