Я обошел все книжные лавки Лондона, посвятив мои последние тридцать гиней важным покупкам. В марте 1801 года у меня было девять сотен томов шедевров, число которых я довел до шестнадцати сотен с помощью других приобретений на публичных распродажах. Я сделал распечатку каталога и получил удовлетворение, наблюдая приток в мой магазин самых эрудированных и самых влиятельных людей столицы, которые лишили мои полки более чем четырех сотен ее томов и обогатили тем самым мой кошелек. Я завозил из всех городов Италии все, что публиковалось там самого нового и самого примечательного. Именно благодаря этому менее чем в год я был в состоянии снять арест, который лежал на моей типографии, и использовать ее, чтобы опубликовать некоторые из моих поэтических творений. Именно этой публикации я обязан знакомством с человеком самым респектабельным, которого я встретил в своей жизни, достопочтенным сэром Томасом Матиасом.
Дружба этого человека оказала слишком большое влияние на мою судьбу, чтобы я не поговорил об этом с признательностью. Сведущий во всех языках, мертвых и живых, просвещенный, эрудит, исполненный гения и вкуса к прекрасной поэзии, сэр Матиас имел большое предубеждение против авторов опер-буффо и, в частности, тех, что писались для лондонского театра. Он заявлял это мнение, которое доходило до презрения, во многих своих брошюрах, и особенно в своем «Демогоргоне», композиции, полной ума и аттической соли. Учитель языка Зотти говорил с ним обо мне в выражениях, которые внушили ему желание познакомиться со мной. Проходя однажды мимо моего магазина, он туда зашел и спросил у меня несколько книг. Пока я занимался их поиском, он завладел маленьким томиком поэзии и стал читать первую страницу. Это была ода, которую я сочинил на смерть Иосифа II; мне показалось, что он ее отметил, по выражению его физиономии, которое казалось удовлетворенным. Когда он дошел до четвертой строфы, он остановился и спросил у меня с живостью имя автора; в то же время он громко прочел на фронтисписе: «Поэтические опыты Лоренцо Да Понте».
– С которым я имею честь, без сомнения, говорить?
Я поклонился.
– И вы не являетесь поэтом нашего театра!
– Я являюсь.
– Вы поэт нашего театра и автор этих стихов! Не изволите ли оказать мне честь прийти завтра утром ко мне и позволить мне, между тем, забрать с собой этот том?
Я снова поклонился. Он оставил мне свое имя и свой адрес и удалился. В назначенный час я был у него. Он встретил меня с вежливостью, принятой среди людей высшего ранга, пригласил завтракать и спросил, как я мог унизить свой талант до того, чтобы писать для театра, на котором представляют только несчастные рапсодии. Я спросил у него, видел ли он какие-либо из моих пьес. Не помню, ответил ли он утвердительно, или, опасаясь меня шокировать, сказал, что избегает слушать музыку.
Я ему кратко описал историю моей театральной карьеры; я перечислил ему оперы, которые я сочинил для театров Вены и Лондона; я пригласил его просмотреть некоторые из них, которые я не выдавал за творения совершенные, но в которых, быть может, он встретит некоторые сцены, что смогут примирить его с неким лондонским драматическим автором, хотя тот и не Зени и не Метастазио. Он обещал мне это. Но после часа беседы он снова вернулся к моей оде, пожелав услышать чтение самого автора, и повторил мне на этот сюжет вещи самые любезные. С этого дня началась его симпатия ко мне и в течение трех последующих лет он не прекращал оказывать мне все знаки неугасающей дружбы.
С началом нового театрального сезона Банти, эта женщина – причина всех несчастий, что меня осаждали, приняла неожиданное решение вернуться в Италию. Тейлор сопровождал ее вплоть до Парижа, где провел некоторое время. Во время его отсутствия Биллингтон и Грассини заменили Банти; кредиторам театра, плохо удовлетворенным правлением Тейлора, удалось, воспользовавшись его отсутствием, отстранить его от руководства и заменить другим. Иностранцы для команды всех этих Федеричи и Банти, они отблагодарили этого поэта интриги и восстановили меня на мой пост. Предложение этой должности было сделано мне в выражениях столь любезных, что склонило меня его принять, менее из связанных с ним денежных соображений, чем для удовлетворения тем, что был унижен фигляр, который меня вытеснял. Именно в эту эпоху я написал «Похищение Прозерпины» и «Триумф братской любви», пьесы, которые, добавляясь к моей репутации, должны были изменить предубеждения сэра Матиаса относительно итальянских драматических произведений: я полагался, прежде всего, на его суждение.
