– А моего деда звали Константин Багратиони-Давитишвили. Их было четыре брата. Династия Багратиони с девятого века царствовала на грузинском престоле. Когда начались сталинские репрессии, один из братьев деда ушел за границу. Я так знаю.
Мне нравилось гулять по Тбилиси с дедушкой, потому что когда он выходил на улицу, с ним все здоровались, его знал весь город. «Батоно Котэ, батоно Котэ», – раздавалось со всех сторон. А бабушка, мамина мама, рано умерла. Они куда-то поездом ехали, и там плакал ребенок. Бабушка взяла его на руки и стала нянчить. А оказалось, что он был болен тифом. И она заразилась и в 32 года умерла. Дед не женился больше.
Он сам умер в 1949 году, до последнего дня ждал Тамару. Говорил, что пока дочь не вернется, с ним ничего не случится.
И Тамара вернулась. Она была уже инвалидом, работала в ссылке на лесозаготовках. В тот вечер к нам в дом пришли гости. Дед за столом стакан вина выпил и ушел к себе. А утром почему-то долго не выходил из комнаты. Оказалось, он во сне умер.
В это время его младший брат лежал в больнице и там всех предупредили, чтобы ему не говорили ничего. Но кто-то проговорился. Он пришел из больницы на панихиду, увидел брата в гробу и тут же на месте умер. Обоих братьев хоронили вместе.У меня вообще была выдающаяся семья.
Мой дядя Джано Багратиони – величайший хореограф, ему в Грузии три памятника установлено. В 1937 году его ансамбль песни и пляски улетал в Лондон. Но Джано не пустили за границу. Его вывели прямо из самолета. Так он в своей жизни за границу ни разу и не поехал. Потому что фамилия была – Багратиони.
Я много думал о том времени, о Сталине. И всегда знал: все мои сосланные родственники в общем-то его рук дело. Хотя имя вождя было свято.
В 1956 году в стране вдруг заговорили о культе личности. В Тбилиси хотели убрать памятник Сталину. Из-за этого начались волнения, выступления. Люди были против. Мы, пацаны, все находились возле памятника, горой за него стояли. И в один «прекрасный» день нас вдруг начали окружать. Тогда много ребят погибло…
Я как-то ухитрился уйти. Мы тогда под Фуникулером жили. Никогда не забуду: иду домой и вижу – в белых ночных рубашках стоят матери и ждут своих детей. В памяти осталось, как фотография.
Я вошел в дом. Мама спрашивает: «Ты где был?» Объясняю, что возле монумента был, защищал. И тут она взяла утюг – тяжелый, старый, нагревался углями. И швырнула в меня. Если бы попала – убила. Рядом совсем пролетел. Это я помню очень хорошо.
