По возвращении его удивило то, как проникли американцы в менталитет, в искусство, в большинство сфер жизни его соотечественников. Интернет, книги, кино, телешоу – все несло определенный налет американских идей, а то и откровенно чужеродный подтекст. Все это началось в девяностые, набрало нешуточные обороты, несмотря на попытки россиян в последние годы вернуть свою идентичность. Особенно попала под каток американской пропаганды молодежь. Лозунг «На Западе лучше!» стал превалировать в умах многих. Стоило кому-нибудь возвысить голос и попытаться возразить кричащим в мегафоны о западных идеалах, и с экранов телевизоров, со страниц газет, в эфирах радиостанций тут же робко заикнувшегося политика, писателя, журналиста обвиняли в попытке вернуть цензуру. Эта тенденция напоминала Горюнову начало девяностых, когда разваливали КГБ, предавали агентов, выдавали секреты. Ну как же – гласность, демократия! И зачем нам секреты? Не должно быть тайн, это пережитки советского прошлого. И где грань между свободой и банальной глупостью?
Как получилось, что молодежь имеет доступ к ресурсам ИГИЛ[96] и с ними легко связываются в интернете вербовщики псевдохалифата – террористы и профессиональные наемники-убийцы? Горюнов видел результаты и жертв этой активной вербовочной деятельности.
Его соратники бьются изо всех сил, выявляют, пресекают, но черная зараза выползает изо всех щелей. Надо вести свою пропаганду среди молодежи, если не удается пресечь все каналы. В школах и особенно в институтах не оглядываться на тех, кто кричит про свободу слова, свободу самовыражения, на тех, кто обвиняет силовиков в «охоте на ведьм». Громче всех кричат-то те самые «ведьмы». Правда, до тех пор, пока в очередном террористическом акте не пострадают их родственники, знакомые или известные люди. Тогда те же самые «ведьмы» зачастую начинают кричать, что государство слабое и не в состоянии защитить своих граждан.
Только разведчики и контрразведчики во всем этом гвалте, поднятом в обществе с подачи иностранных спецслужб, использующих людей недалеких либо подкупленных, преодолевая законодательные препоны, создающие большие сложности, продолжают ежедневно и еженощно работать. Не оглядываются, не прислушиваются, а, как диагносты и хирурги в одном лице, – выявляют и отсекают раковую опухоль.
Правда, у Горюнова создавалось ощущение, что борются уже не с самой опухолью, а с метастазами. Опухоль теперь в Ираке и Сирии и там, откуда спонсируют ИГИЛ[97] и другие банды, не входящие пока в черный халифат. Но они сольются в итоге, в этом Петр не сомневался. Так же, как шарики ртути, скатывающиеся вместе в одну лужицу. Только тут не разбитый градусник, а нечто глобальное, и ядовитые пары расползутся по всему миру. Затронут в конечном счете всех…
Ночь, проведенную в Гудермесе, Петр не спал совсем. Он ходил по комнате и курил – ему из уважения предоставили отдельную комнату с видом на мечеть Ташу-Хаджи, подсвеченную желтым светом. Минареты выглядели зажженными свечами. Из открытого окна пахло весной, дождем и свежей зеленью.
Обычно Горюнов засыпал в самых напряженных ситуациях без проблем. Даже в ту первую ночь в Эр-Ракке, когда Галиб в роли проводника провез в Сирию Кабира и Зарифу через турецкую границу…
Петр взвешивал в руке браслет Зары. Последнее время он особенно остро испытывал с трудом сдерживаемый гнев из-за бессмысленной гибели курдянки. Наверное, потому, что не мог ни изменить произошедшее, ни наказать виновника убийства – Галиба. Да еще и Тарек пропал так надолго… О Муре Петр особо не беспокоился. Был обижен на него и считал, что Теймураз выкрутится.
От Зарифы он перешел мыслями к Дилар – матери Мансура. Это воспоминание оптимизма ему не прибавило. В обеих этих женских смертях он видел свою вину. И чем больше времени проходило с тех пор, как все случилось, тем тягостнее на душе становилось.
Он прислонился лбом к стене и кулаками уперся в шероховатые обои. Папироса дымилась в пепельнице на подоконнике, а Петр, стиснув зубы, молча стоял у стены, словно силился, прорвав салатовые обои и бетон, пройти насквозь. Выплеснуть черноту тоски наружу в ночь, так, чтобы клочки ее, пролетев над городом, зацепились за верхушки минаретов и растаяли там с первыми лучами солнца, утекли в тени у подножия мечети.
О Саше он сейчас не думал, лицо Дилар с мраморной кожей, в обрамлении облака кудрявых густых волос маячило неотступно перед глазами. Мешало дышать. Он понял, что, если погибает та, кого любил, она навсегда останется любимой. Живую можно разлюбить, живая может надоесть и даже опротиветь. Мертвая не дает такого шанса и останется с ним на всю жизнь…
Он уснул утром у подоконника, положив голову на руки, около переполненной окурками пепельницы, сжимая в кулаке браслет Зарифы. Его растолкал Наргизов, умытый, довольный собой и своей ролью командира великого халифата.
