Дед помолчал. А потом сказал:
— Так молитва и есть… Стихи хорошие. Сердцем писал…
— Это не я, — ответил Вини, — Друг у меня написал. Тошка Сизов. Я не умею так…
В ответ засмеялся Леонидыч:
— Ну, надо же! Лежим тут… В сорок втором, на небо смотрим, пулеметы… Кто бы знать мог… Лешка Винокуров стихи читает! Обалдеть!
— Я аптечку потеряла… — вдруг грустно сказала Рита.
— Ну, блин! — ругнулся Еж — А вдруг у меня живот схватит?
— Немцам тебя отдадим тогда… В качестве биологического оружия.
— Да иди ты, товарищ младший политрук…
— Чтоооо?
— Ой, это не ты, что ли, Долгих сказал?
Леонидыч засмеялся, а потом спросил доктора:
— Валер, а ты куда смотрел?
Тот виновато развел руками, мол, не доследил… Некогда было.
— Кончайте базлать! Разорались на весь лес. Таругин!
— Я, товарищ командир…
— Вытащи этому…
— Метису! — встрял Еж.
— Чего?
— Ну метис… Как у Майн Рида — ни то ни се. Русский датчанин на службе Германии. Смешно же!
— Все бы тебе ржать только… — Танкист вытащи кляп, спросить хочу.
Таругин вытащил пилотку вместе с выбитым, вернее вбитым в рот Шальберга зубом.
Фон немедленно закашлял кровью.
— Не перхай, не перхай… — примирительно сказал дед. — Чего-то перхаешь-то?
— Что? — выговорил с трудом фон Шальберг. — Я вас не понимать…
— Не кашляй, говорю, на весь лес, а то остатки зубов в горло вобью.
— Я помогу!
— Ежина, ты когда молчать научишь свой рот, а?
— У нас демократия или чего?
И тут же получил кулаком под нос от Леонидыча.
Дед на Ежа не обратил ни какого внимания, впрочем, как обычно:
— Константин Федорович?
— Ich fertee niht!
— Ишь чего… Не понимает он…
— Кирьян Василич! Дай-ка я попробую, — неожиданно подал голос Таругин.
— Давай!
— Слышь ты… Костя фон Шальбург…
— Ich fertee niht!
— Да мне это… Девочки, ушки! Малоебучий фактор — ферштеешь ты или нет. Сейчас мы тебя тащить будем. Через нейтралку, понял? А при любой попытке малейшего сопротивления тебя будем мало-мало резать. С ушей начнем, яйцами продолжим. Не смертельно, но очень болезненно и… И безперспективно для будущего? Усек?
Русский датчанин кивнул.
— Понимает, надо же… Где твои бойцы сейчас породистые? Почему своего геройского командира не спасают?
— Не есть кому, геррр… Все есть на передофая…
— Не фига ты не русский, — Таругин поморщился. — Дать бы тебе сапожищем в еблище…
— Олег… Успокойся. Все-таки дамы тут!
— Товарищ майор, дамы то того… Дремлют!
— Буди тогда! Этому снова кляп. И ноги ему развяжите.
Таругин достал немецкий штык-нож и, глядя в глаза фон Шальбургу, перерезал ему веревки на ногах.
— Смотри, фон, вредить будешь — яйца отрежу и в сторону Германии им выстрелю, тварь. Ферштеен?
Тот попытался что-то сказать, но тут же получил пилоткой в рот. Старую — всю в крови и слюнях — Таругин побрезговал брать. Снял свою. И распорол звездочкой датчанину щеку. Не до уха, конечно. Но рот у эсэсовца чуть увеличился. Тот замычал в ответ от боли. Олег-танкист улыбнулся и похлопал штурмбанфюрера по здоровой щеке.
— Олег! Вытащи у него пилотку изо рта! Задохнется ведь! Нос-то сломан, похоже, — сказал доктор.
— Да хрен с ним… — ругнулся танкист, но пилотку все-таки вытащил и похлопал датчанина по плечу — Жив, скотина? Дышать можешь?
Тот снова молча кивнул в ответ.
— Погодите, мы же идиоты! — вдруг вскрикнул Еж, — Документы! Может это и не Шальбург?
— Шальбург не Шальбург… — буркнул дед. — Какая в задницу разница. Фюрер и есть фюрер. Хоть штурм, хоть бан. Главное офицер ихний.
Таругин охлопал фашиста по карманам:
— Ага… Есть!
Он достал из нагрудного кармана фрица книжицу размером с ладонь и в несколько страниц толщиной:
— Так… Кристиан фон Шальбург… — продрался он по слогам сквозь тевтонские буквы. — Год рождения тысяча девятьсот шестой… Карточка только не очень похожа. Он вон какой тут в документике… Породистый!
