— Почему бы тебе не попробовать разоружить его одной из твоих знаменитых улыбок, мой ангел?
Застывший слева от меня Тони напоминал возведенный Социалистическими Народными Массами памятник Подметальщику — Инвалиду Войны. Справа напружинилась Эльза, похожая на кошку, выпустившую когти в минуту опасности. Напротив возвышался орангутанг, подобный скале, смутно напоминающей орангутанга. Но скала зашевелилась. Я прицелился в фарфорового кота, сидевшего над притолокой как раз над ним. Ужасная, безвкусная статуэтка вот уже несколько месяцев вызывала у меня зуд. Но если я выпил, моя меткость совсем не та, что в трезвом состоянии, а потому я угодил парню прямо в горло. Вернее, я промазал ему прямо в горло. Пуля разорвала цепочку, на которой висел образок Пресвятой Девы, и кровь, пенясь, вырвалась из раны. На его лице застыло недоумение, рубашка мгновенно окрасилась в темно-красный цвет, в тон брюкам и пиджаку. Он поднес правую руку к уродливому отверстию, через которое утекала его жизнь, — и настал мой черед удивляться: он сжимал револьвер «астра полис магнум» 357-го калибра с вращающимся против часовой стрелки барабаном. Он достал его так ловко, что я и не заметил. Пожалуй, несмотря ни на что, Эльза была права. Я вмиг протрезвел. Орангутанг пошатнулся, закачался и рухнул, не издав ни звука. Если он и пробормотал что-то, пошевелил губами, чтобы выразить последнее желание или произнести предсмертное слово, дабы навеки остаться в Истории, то этого — увы — никто не узнал, так как никто не потрудился услышать его.
— Ох, горюшко-горе, — пробормотала Эльза, — одним меньше.
Она впилась ногтями в мою ногу и смотрела на дверь.
— Что, есть кто-то еще?
— Да.
— Пойдем отсюда.
Эльза взглянула на меня, застыв в ожидании и сжимая губами «Кэмел».
— Сейчас не время валять дурака, — сказал я и потянул ее за руку, но похоже, она угодила задницей в суперклей: мне не удалось ни на сантиметр оторвать ее от табурета. Я знал, что только попусту потеряю время на уговоры, а потому достал зажигалку и дал ей прикурить.
— Спасибо, милый.
Я схватил ее за запястье и с силой дернул, надеясь вызвать реакцию. С зажженной сигаретой во рту, она вскочила с легкостью уличного гимнаста.
— Ой, — запротестовала она, — ты делаешь мне больно. Ты никогда не умел обращаться с женщинами.
И тут я вспомнил о Тони, испуганном и уязвимом, как раненый заяц в чистом поле. Я не мог забрать его с собой — это не позволило бы мне быстро скрыться, — но не мог и оставить вот так. Я схватил со стойки бутылку соуса «Дядюшка Вильям» и плеснул на безукоризненно белую, свежевыстиранную и отглаженную рубашку Тони. Он смотрел на меня, онемев от удивления. Я отнял у него веник, говоря на ходу:
— Ложись на пол. Притворись мертвым, если не хочешь действительно умереть. Живо!
Я слегка толкнул его, достаточно, чтобы он потерял равновесие, и Тони плюхнулся на спину, успев смягчить падение руками.
— Вот эта пуля и убила тебя.
Я прицелился в фарфорового кота, сидящего над притолокой, и выстрелил. На сей раз проклятая фигурка разлетелась на куски. Прежде чем удрать через кухню, я поспешно подобрал четыре гильзы, а пока собирал их, взглянул на Тони: он лежал на спине, лицом в потолок, а его белая рубашка пропиталась киношной кровью.
У маленькой кухоньки, служившей по совместительству и кладовкой, был выход в переулок. Через него обычно уходил Тони, закрыв «Голубого кота». Переулок выходил на другую улицу, не туда, где был вход в бар. Я открыл дверь и опять, уже во второй раз, резко дернул Эльзу за руку. Она жалобно вскрикнула. Нельзя было терять ни минуты, к тому же это она втравила меня в веселенькую историю, а потому я решил оставить реверансы на потом. Перепрыгнув через горы старых газет и какие-то тряпки, мы оказались на улице, и тут же ледяной ветер влепил нам по изрядной пощечине. Я подпер дверь снаружи веником. Моя машина стояла в десяти шагах. Она смахивала на выставку образцов всяческих вмятин, царапин, пятен ржавчины и ободранной краски.
— Вот уже пять лет, как я паркую машину здесь. Никогда не знаешь, в какой момент придется делать ноги.
— Пять лет? Да она кажется совсем новой, Макс.
— Садись, княгиня, графиня, или как там тебя…
Трогаясь, я видел в зеркало заднего вида, что веник пока еще на месте. Прежде чем пропоет петух, в кухне-кладовке случится небольшое землетрясение, и веник вылетит, как пробка из шампанского, но подарит нам, как минимум, полминуты.
На первом же повороте я ушел вправо и, чтобы сократить путь, немножко проехал в запрещенном направлении. Эльза заметила знак, но промолчала. Она всегда всей душой была за нарушение всяческих правил, но этой ночью, похоже, была не слишком щедра на похвалы и знаки одобрения.
— Когда ты последний раз мыл машину, Макс? Я включил радио. «Вы слушаете „Оси моей телеги“ в исполнении Лучо Гатики».
— Не помню.
— Голуби и те побрезговали бы использовать ее в качестве мишени для прицельных попаданий.
