Меня не купишь полностью

Эльза умела быть жестокой, если хотела. Я почувствовал, что закипаю. Внутри забурлил гейзер, шипучая таблетка, кошачье урчание. Мой кот фырчал от злости, а не от удовольствия. Я взял бутылку «Дика» и сунул правую руку за пояс.

— Не смей называть меня бутылкой виски и Диком Турпином. Учти, я все такой же.

Мой голос, глухой от бешенства, тихим шепотом просачивался сквозь зубы. Я запустил бутылкой в стену, с той стороны от зеркала, где не было часов. Одновременно я выхватил пистолет и выстрелил прежде, чем стекло успело разбиться об оштукатуренную поверхность. Я дважды нажал на спуск. Бутылка разлетелась вдребезги, но не в воздухе, а от удара о стену, залив ее виски. Не пропали и пули: они раскололи зеркало. Да, я промазал, но я целился в Эльзу, и Эльза рассыпалась тысячей осколков. Мне стало легче. Я отыскал на полу гильзы. За полминуты они остыли достаточно, чтобы можно было их подобрать. Бледный Тони вышел из-за стойки с совком и веником, намереваясь убрать следы погрома. Обе парочки, все это время испуганно затаившиеся каждая в своем углу, встали, быстро поправили на себе одежду и ушли.

— Я в восторге: какая меткость! — съязвила Эльза, но я заметил за ироническим тоном искру тревоги в ее глазах. Она ни на минуту не теряла из виду дверь. Похоже, за ней таился кто-то еще. Кто-то, кого мог привлечь шум скандала,

— Кто должен прийти? — поинтересовался я. Эльза не ответила Ее мозг напряженно соображал.

Понять, когда она думает, было легко. Узнать, о чем именно, — невозможно. Дверь приоткрылась. Я с силой сжал «стар БМ» и положил руку на бедро, спрятав ее под полой пиджака Дверь распахнулась, и на пороге появилась одна из девчонок, весь вечер целовавшихся в углу бара Невысокая, кудрявая, одетая в мини-юбку и чулки чуть выше колена, открывавшие взглядам голые ляжки. Она не задерживаясь проследовала к своей сумке, лежавшей на столе, и собиралась удалиться, так и не сказав ни слова Но прежде чем она успела сделать это, дверь снова открылась, и девица едва не столкнулась с орангутангоподобным самцом лет тридцати, удостоившим ее зад мимолетного осмотра. У него были не то индейские, не то цыганские черты, прямые, черные как вороново крыло волосы и медное, сплошь изрытое лицо.

— Не спеши, зайчик, я приготовил тебе морковку. Скажите на милость, орангутанг умел говорить.

— Ишь ты, у тебя в приятелях настоящие джентльмены, — удивился я.

— Идиот, — ответила Эльза.

Этот шепотом произнесенный «идиот» то ли к счастью, то ли к сожалению заставил меня вновь почувствовать, что между Эльзой и мной существовало нечто большее, чем просто слова, некое товарищест— w-во, влечение, какое-то сходство или близость, пороховая дорожка, готовая опять вспыхнуть от любой искры. Рябой повернулся к нам и, увидев меня, расплылся в улыбке, делавшей его еще более уродливым. Впрочем, я отдавал должное его приветливости. На нем были белая рубашка, красные брюки и розовый пиджак. Чисто латиноамериканский вкус. Его вид внушал меньше спокойствия, чем бейсбольная бита в руках бритоголового.

— Кстати, о спешке, какого хрена здесь устроили такой бедлам? — поинтересовался вновь пришедший.

— Разбились зеркало и бутылка, — ответил, чтобы отвлечь от меня внимание, Тони, собиравший с пола остатки зеркала

— Слушай, паралитик, оставь в покое чертовы стекляшки, их звон режет мне уши, и отвечай, когда тебя спрашивают.

Тони поспешно бросил подметать и неподвижно застыл, ящерицей вжавшись в стену и опираясь на костыли. Он так перепугался, что его тень казалась тенью тени.

— Ну, мечта моя, пойдем!

Рябой не спускал с меня глаз. Что-то во мне внушало ему беспокойство, потому он и не отходил от двери.

— Я не хочу идти, — взмолилась Эльза.

Я доставил себе маленькое удовольствие и безразлично пожал плечами.

Но Эльза никогда так просто не сдавалась. Она достала следующую сигарету.

— Все дело в Розе, Макс. Они хотят заставить ее работать. Не позволяй ему увести меня. Если тебе наплевать на меня, сделай это для нее, — умоляла она.

Роза. Ее младшей сестре, должно быть, уже исполнилось двадцать два Шесть лет тому назад хотеть ее было бы неприлично. А теперь она, наверное, превратилась в прекрасный, чистый цветок. Если только сохранила свою чистоту. Эльза, как всегда, вела грязную игру. Если бы она играла в футбол, она бы с чистой совестью подбивала каблуки своих бутс гвоздями. «Что ж, твоя взяла», — подумал я. И сказал:

— Девочка останется со мной.

— Да ну? — Рот орангутанга искривился в некрасивой гримасе. — Тогда уйдешь ты, тореро.

— Я же сказал: она останется со мной. Значит, я тоже никуда не уйду.

Рябой шагнул ко мне. Если дойдет до рукопашной, я буду игрушкой в его лапах. Я пару раз хлопнул себя пистолетом по бедру. Орангутанг остановился.

— Что у тебя там?

— Одна серьезная штука, она тебе не понравится.

— Убей его, или это сделает он, — прошептала Эльза. — Он вооружен.

Что бы там ни говорили, Природа не умеет довести начатое до конца. У Эльзы был такой нежный голос, а по справедливости из ее губ должно бы вырываться змеиное шипение.