И вот я сижу на обочине, хныча от боли. Куда, интересно, я могу уйти? Я едва могу стоять, не говоря уже о беге. Если бы могла, то ушла отсюда и не останавливалась, пока не вернулась бы обратно в город, чтобы оказаться в надежных объятиях Дэниела.
Дэниел. Почувствовав укол вины, я проверяю свой телефон. Сегодня он уже дважды присылал сообщения, поэтому я быстро набираю ответ.
«Все хорошо. Лейси осталась на вечеринке, я еду домой, чтобы лечь спать.»
Через несколько минут рядом со мной останавливается абсолютно новый синий грузовик. Виновато прячу телефон подальше, а Эмерсон спрыгивает вниз и бросает велосипед в багажник.
— Тебя нужно отнести? — спрашивает он.
— Нет! — поспешно говорю я сквозь слезы и как можно более убедительно ковыляю в машину. Это чертовски больно, но лучше, чем альтернатива: я в объятиях Эмерсона, прижатая к его сильной, скульптурной груди...
Когда я вскарабкиваюсь на пассажирское сидение, дверь захлопывается, и Эмерсон усаживается на водительское место. Смотрит на меня и закатывает глаза.
— Вот, — он протягивает мне пачку бумажных полотенец. — Приведи себя в порядок, ты выглядишь жалко.
— Хм, спасибо за сочувствие. — Я снова чувствую себя ничтожеством.
— Я отвезу тебя домой. Сколько сочувствия ты хочешь получить?
— Нисколько. Абсолютно.
Я протягиваю руку и включаю радио, где играет какая-то классическая песня Спрингстина[9], а затем отворачиваюсь к окну. Эмерсон все понимает правильно и больше не заговаривает, пока мы не подъезжаем к пляжному домику. Он выключает двигатель.
— Не двигайся, — говорит он, вылезая из машины и подходя к моей стороне. — Давай, — и протягивает мне руку.
— Мне не нужна твоя помощь, — сообщаю ему ледяным тоном. Игнорирую его помощь и пытаюсь спуститься сама, стараясь не опираться на ноги, но чувствую, как сильно распухла лодыжка.
— Да твою ж мать, Джулс, — рычит Эмерсон, и, прежде чем я успеваю воспротивиться, подкладывает одну руку под мои ноги, а другой обхватывает мое туловище, и словно на качелях спускает меня в свои объятия.
— Отпусти меня! — визжу я, шокированная близостью его тела. — Эмерсон!
Он игнорирует мои крики, шагая вверх по ступенькам на крыльцо. Я пытаюсь вырваться, но его руки словно сделаны из стали. Я беспомощна против подавляющего мою волю потока ощущений: жар его тела, глубокий, мужской запах, трение моих голых рук о его рубашку.
— Эмерсон, — в отчаянии пробую снова. — Предупреждаю тебя!
Он смотрит на меня, пронзая взглядом темных глаз.
— Ты когда-нибудь заткнешься?
Он открывает дверь и несет меня через прихожую в гостиную, мягко опуская на диван. В ту же минуту, как он меня отпускает, я спешу подняться, пытаясь оказаться от него как можно дальше.
— Я же сказала, что со мной все в порядке, — рычу раздраженно.
— Да, но твоя лодыжка говорит об обратном, — Эмерсон смотрит на меня сердито. — Может быть, стоит прислушаться к своему телу?
И он семимильными шагами убегает в глубину дома, оставив меня, слабую и опешившую от его последних слов. Прислушаться к своему телу? Боже, если бы я это сделала, то прямо сейчас лежала бы на нем обнаженная.
«Аргх!» — издаю я беззвучный вопль разочарования.
Вот почему я боялась сюда возвращаться, вот почему пыталась увильнуть от вечеринки. Конечно, я знаю, чего хочет мое тело, но так же чертовски уверена, что никогда не смогу себе позволить это иметь.
Никогда.
Потому что прекрасно знаю, чем все закончится: я одна, с разбитым сердцем, желая никогда его не знать.
Эмерсон возвращается из кухни с влажной тряпкой и со старой жестяной аптечкой в руках. Он опускается на колени возле дивана у моих ног и берет мою травмированную ногу.
Я вздрагиваю от его прикосновения
— Не шевелись, — приказывает он.
Бросив на него один-единственный взгляд, решаю подчиниться. На его лице застыла решимость, губы сжаты в прямую линию. Ясно, что необходимость обо мне заботиться — это худшее, что могло с ним случиться.
— По-моему, с твоей лодыжкой все нормально, — говорит Эмерсон, аккуратно поворачивая мою голую ногу в своих руках. — Она не сломана и не вывихнута. Я обработаю твое колено.
— Я могу сделать это сама, — огрызаюсь я, наблюдая за тем, как он мягко прикасается влажным полотенцем к ране, очищая ее от грязи и крови.
— Так же, как смогла самостоятельно добраться домой? Или позаботиться о себе в баре? — парирует Эмерсон. — Удивительно, что ты не закончила свои дни в канаве, если поступала так на протяжении предыдущих четырех лет.
Прежде чем я успеваю ответить, он берет бутылку со спиртом, и сделав паузу, говорит:
— Будет немного больно.
Немного?
— Ублюдок! — кричу я, когда он льет спирт на открытую рану.
— Хорошо, я соврал, — усмехается Эмерсон.
Стискиваю зубы и терплю. Печет как в аду, но, к моему удивлению, это даже хорошо: чем сильнее я сосредотачиваюсь на боли, тем меньше времени остается, чтобы ощущать прикосновение его руки, нежно сжимающей мою голую ногу, или для наблюдения за тем, как он склонил голову, полностью сосредоточившись на своей задаче.
Удерживая меня.
