В Комитете майора Долженко не только уважали, но и обожали. Сотрудники называли её «бабушкой русской экспертизы». Бабушка была в меру строга, многоопытна, а главное, защищала от гневливого шефа проштрафившихся сотрудников. Она придумывала такие причины, обеляющие провинившихся, что души не чаявший в ней начальник забирал свои грозные слова обратно. Когда-то давно, лет тридцать назад, Владимир Львович был в неё влюблён, но добиться расположения не хватило силёнок, о чём он продолжает жалеть по сей день. Защищала Галина Николаевна, конечно, не всех, а только тех кого считала богом поцелованным трудоголиком. Любимая поговорка майора Долженко звучала так: «Кто в работе впереди, у тех орден на груди». Михаил Исайчев как раз относился к той группе людей, которую в будущем, по словам Галины Николаевны, ожидал орден, а то и два.
Исаичев встрепенулся, обернулся, недоуменно спросил:
— Галя, самоубийство без криминала? Или всё же 110-я1?
Галина Николаевна вытянула из сумочки пачку сигарет, подпалила зажигалкой одну из них, глубоко затянулась, расслаблено — блаженно выдохнула струйку сизого дыма:
— Чистая 110 УК. Самоубивица записочку оставила. Довели её до этой крайности.
— Написала кто?
— Какой-то Лель… Фотографий не оставила, телефончиков и прочих адресочков не дала. Рекбус! Краксфорд! Вот смотрю на неё и думаю, чего она так боялась потерять, ажно руки на себя наложила? Красавица, упакована по полной: дом — чаша до краёв, муж любящий, и вот те на… Отчего перестала дружить с головой? Влюбилась? Зрелые бабёнки горько переживают неудачи в любви…
Исайчев усмехнулся:
— Романтик ты у нас, Галина Николаевна. Волосы на голове в седую кудель, а всё в любовь до гроба веришь.
— Эх, Мишаня, — вздохнула Долженко, — без солнышка нельзя пробыть, без милого нельзя прожить… Дура она… Жить надо, хоть бы из любопытства.
Галина Николаевна придавила о подошву ботинка загоревшийся фильтр сигареты и бросив его в сумку, вновь достала пачку. Увидев вопросительный взгляд Исайчева, пояснила:
— Сумка старьё, не берегу. Зато всё своё ношу с собой. Не сори и не сорим будешь!
Исайчев, потянул ноздрями воздух. От эксперта пахло дровами, печью и жареными сосисками:
— Майор, ты, небось сюда прямо с пикника прибыла?
— Нет, — сосредоточенно высматривая в пачке заныканную после утреннего кофе половинку сигареты, сообщила Долженко, — на происшествии, за городом отиралась, а что?
— Потерпевшие бараний шашлык жарили?
— Ты чего пристал, потерпевшие в реке утопли.
— Отчего пахнешь костром, будто на даче была? Не найдя заначки, Галина Николаевна достала целую сигарету, закурила:
— Не хрена не была, уже года три. Бегаю, как гончая собака от трупа до трупа. Пятки горят. Пятками горелыми от меня пахнет! И не бараньими, а конскими…
— Это ещё почему? — не понял Исайчев.
— Потому что я больше конь, чем овца. Ты, Мишаня, голодный, что ли?
— Есть немного, — грустно отозвался Исайчев, — не успел позавтракать…
— Иди в гостиную там свёкор и муж. Муж сидит, икает…
— Икает?
— Он с тех пор как в ванной обнаружил свою супругу, так и икает. Записку ему прочесть позже дали. Сам не увидел. В прострации был. Прочёл и сразу в туалет. Целый час не выходил. Медвежья болезнь одолела. Я плетнёвских оперов под дверью поставила, чтобы слушали… не дай бог… Утонуть не утонул бы, а вздёрнуться мог… Там в гостиной ещё его отец. Мужик кремень, ходит на всех покрикивает. Попроси его кофием тебя угостить. Может, сжалятся…
— Ты закончила здесь?
— Не совсем. Тебя ждала. — Долженко вынула из чемоданчика записку в целлофановом пакете и тростниковую дудочку. — Записку прочти. Дудочку на кровати самоубивицы нашли. Муж говорит, раньше её не видел.
— «Меня убил Лель. Прости Пётр», — прочёл через целлофановую плёнку Исайчев и, вернув пакет эксперту, взял из её рук другой с дудочкой. Повертел разглядывая:
— Помнишь, Галя, детскую книгу «Путешествие Нильса на диких гусях»? В ней мальчик играл вот на такой тростниковой дудочке и завёл в пропасть целую стаю крыс.
— Нашего мальчика звали по-другому — Лель. Он из другой сказки, — Долженко вновь затушила привычным движением фильтр сигареты и виновато поглядывая на Исайчева, вновь полезла в сумку за следующей. — Не накуриваюсь, когда нервничаю… чего только не делала, даже тряпку антиникотиновую на руку приклеивала — не помогает!
— Ну, ка брось! — рявкнул Михаил. — В ящик сыграть хочешь? Третью уже смолить собираешься. Сдохнешь так. Ты не на то место тряпку клеила, надо было на рот.
— Не шуми, Мишань! — на шаг отступив от Исайчева, попросила Долженко, — эта здесь последняя…
— Здесь?! — озлился Исайчев, — Так, ты сейчас уезжаешь! В своей норке опять смолить будешь? Когда сделаешь экспертизу?
Долженко вопросительно взглянула на майора:
— Я что пластырь не туда клеила? Ты говоришь на рот? И что это даст?
— Некуда будет вставлять сигарету… — хмыкнул майор.