— А-а-а ты в этом смысле? А есть как? Его на двадцать четыре часа ставят — иначе бесполезно. Эдак я схудну… обвисну… не молодая уже…, — с серьёзным выражением лица ответила Галина Николаевна и, прикуривая следующую сигарету, бросила, — хватит ржать, давай работать! Отпечатки пальчиков отработаю — позвоню. Могу только пальчики… больше ничего не нашла.
Исайчев вгляделся в темноту длинного коридора, спросил:
— Куда идти? Где здесь гостиная? Дверей-то! Чёрт их разберёт …Кстати, почему нервничаешь? Чего вдруг? Случилось что?
Долженко, вытянув руку вперёд, грустно произнесла:
— Ты же её видел в ванной… красота какая… сердце щемит от жалости. Иди уже… Первый поворот налево или, может, направо. Муж там. Свёкор там. Я на воздух ушла. Сейчас дождусь пока воду спустят, ещё раз осмотрю её и домой, — она энергично зашагала в направлении парадного входа.
— Сердце дома надо оставлять, когда на происшествие едешь, — крикнул ей вдогонку Михаил.
— Так, я не сердцем, я нервами нервничаю, — не оборачиваясь, ответила Долженко, — «следакам» положено физиологию знать, охламон!
Исайчев пошёл по лучу коридора, озираясь на закрытые двери и бормоча под нос:
— Вот, а моя жена говорит сердцем…
Поворот оказался только направо и, выполнив его, перед глазами Михаила открылась необъятных размеров гостиная с застеклённой от пола до потолка внешней стеной. Мебель гостиной строгих геометрических форм в чёрно-серых тонах со вставками пластика и хромированного металла, витиеватый рисунок белого глянцевого потолка в точности повторяющий рисунок чёрного напольного покрытия навели Михаила на мысль, что придётся иметь дело с крайне закрытыми людьми. Как-то не вязалось добродушие и открытость с имеющейся обстановкой гостиной. Оценив её и плотные тяжёлые занавеси для декорирования оконных проёмов, возникшая в голове Исайчева мысль укрепилась.
— Ох, не люблю такие помещения, — подумал Михаил, — так и кажется, что непременно появится Дарт Вейдер, для меня Иванушка на печке всё же ближе. Как же здесь мог появиться Лель? Он явно герой не этой сказки…
— Проходите!
Исайчев услышал строгий голос, он шёл из глубины чёрного велюрового кресла. Оно стояло в затемнённом углу комнаты и только вглядевшись, Михаил заметил выступающее из его прямоугольной спинки лицо мужчины, обрамлённое седыми волосами. Само тело, одетое в чёрный костюм и такую же водолазку, терялось в его мягких глубинах. Рядом с креслом, подвешенный за ручку, притулился светлого дерева бадик.
— Вы следователь майор Исайчев?
— Так, точно. Я есть он.
Мужчина встал, протянул для приветствия руку. Пожатие было жёстким, железным:
— Владислав Мизгирёв, свёкор Сони. Отец её мужа Петра. Вы всё уже видели? Присаживайтесь… Она ещё там? Михаил присел в кресло напротив.
— Нет. Её увезли…
— Куда?! — всполошился хозяин.
— Владислав? — решил уточнить Исайчев.
— Иванович, — поспешил добавить Мизгирёв, — а похороны?
— Владислав Иванович, есть порядок. Это не совсем самоубийство…
Мизгирёв вскинул пучкастые брови, не дал Михаилу закончить фразу:
— Вы думаете это убийство?
Исайчеву показалось, что на губах собеседника сверкнула и тут же погасла улыбка. Михаил пояснил:
— Софья оставила записку, в которой обвинила пока неизвестного следствию человека в доведении её до крайности. Посему здесь просматривается уголовная статья. Мы обязаны случившееся расследовать и отдать злодея под суд…
Владислав Иванович вернулся в кресло, обмяк:
— Я всё же надеялся, что она не сама. Соню уже не вернёшь, но мне было бы легче, если она… если её… — мужчина закрыл лицо ладонями, тяжко вздохнул. — Я говорю глупости… но вы поймите …это так страшно если она сама…
— Папа!
Окрик стеганул старика и тот, лихорадочно вытирая щёки и глаза, затряс головой:
— Простите я сейчас… сейчас…
Михаил обернулся:
— Вот и Дарт Вейдер! — подумал он усмехаясь.
Человек, стоящий на пороге гостиной был одет так же, как и его отец в чёрное. Только на голове не было ни волосинки, а лицо казалось вытертым меловой тряпкой. Он протянул руку и так с протянутой рукой дошёл до кресла Михаила:
— Профессор Петр Мизгирёв. У вас есть ко мне вопросы? — он постоял рядом с креслом отца и, дождавшись когда тот переместиться на диван, сел на его место.
— Вы читали предсмертную записку жены?
Мизгирёв кивнул.
— Вы знаете кто такой Лель?
— Да, конечно. — профессор поморщился, — Это Игнат Островский. Наш с Соней общий друг, однокашник.
— У вас есть его адрес? Где его сейчас можно найти?
— На кладбище! — срываясь на петушиный крик, выплеснулся Мизгирёв. — Он уже больше семнадцати лет лежит в могиле на Воскресенском кладбище…
Михаил снял очки, протёр платком стёкла и, помассировав указательным пальцем переносицу, водрузил их обратно:
— Давайте по порядку, — сказал он спокойным голосом.
— Давайте! — икнул профессор.
— Эй, берендеи, вы куда без меня! — кричала девчонка, нагоняя на велосипеде группу из четырёх ребят. Двух подростков шестнадцати — семнадцати лет и двух пацанчиков лет шести — семи.
— Так нечестно остановитесь!