— Доедай, если понравилась, — откликнулась раскрасневшаяся от жара костра и похвалы повариха. — Мизгирь посуду мыть тебе. А вы куда собираетесь?
Игнат живо доел добавок, повалился на спину и, поглаживая сытый живот, позёвывая, ответил:
— Я с Мизгирём в университет на химико-технологический.
— Я с вами! — тут же воскликнула Соня.
— Ты хотела на иностранные языки, — удивился Петр.
— А теперь хочу с вами, — зыркнув злым взглядом на Петра, сказала Соня и вопрошающе посмотрела на Игната. Игнат спал.
— Замучился наш Лель. Простудится на траве, от реки мокротой тянет. Надо разбудить его, пусть идёт в шалаш. — Соня осторожно тронула парня за плечо, — Лель переходи в шалаш.
Игнат перевернулся и, встав на четвереньки, не открывая глаз, пополз в направлении шалаша. Через минуту из убежища донеслось его сопение.
— Мы, что будем делать? — спросил Петр, собирая грязную посуду.
— За грибами пойдём, — весело ответила Соня. — Где моя корзинка? Если наберём, я вам вечером такую солянку на костре сварганю — пальчики оближите…
Грибов Соня с Петром набрали немного, хотя облазили все закоулки, овраги и лесистые пригорки острова. Но и то, что собрали, было, кстати. Мальчишки Брусило и Малыш наловили рыбы. Игнат пока берендеи ходили по грибы прикрепил над костром котелок с водой, почистил рыбу и картошку. Соня сразу же принялась за дело.
Уха с грибами, по специальному Сониному рецепту получилась, действительно, пальчики оближешь. Весь вечер парни наперегонки распевали песни под гитару. Каждый старался выкинуть музыкальные коленца, удивить. Игнат больше похрипывал песни Высоцкого, а Пётр Юрия Визбора:
Ночь тихая и светлая укрыла реку, выбелила лунную дорожку. Прибрежные ивы опустили в воду косы, позволили волнушкам поиграть ими. Костёр потрескивал. Брусило и Малыш давно заснули. Пётр и Соня разморились, побрели по своим местам. Выспавшийся за день Игнат решил посидеть у костра.
Ночью Пётр проснулся, рядом беспокойно спал Малыш. Во сне он, вероятно, ловил рыбу. «Подсекай!», «Тяни!», «Подсекай!» — выкрикивал мальчишка, ворочаясь с бока на бок. Игната в шалаше не было. Пётр решил сходить по нужде и заодно посмотреть, не заснул ли друг у костра — чего доброго, обожжётся.
Костёр догорал, а из шалаша Сони доносились необычные хлюпающие звуки и страстный шёпот Сони:
— Лель, любимый… Ты ведь любишь меня, правда? Никакая я не Купава, я твоя Снегурочка…
И недовольный ворчащий голос Игната:
— Молчи… молчи… брата разбудишь…
Петр не помнит, как добрался до своего места в шалаше. Помнит, что обмочился и от ужаса, стыда и страха, закусил мякоть большого пальца до крови — лишь бы не закричать… лишь бы не закричать…
— С чего начнём? — профессор Мизгирёв встал, подошёл к портрету жены. В интерьере гостиной картина была самой яркой точкой. Только сейчас Михаил понял — всё вокруг сделано для того, чтобы выделить портрет. Написанный маслом, он отражал не только лицо, но и характер женщины. Она смотрела на мир голубыми с лёгкой грустинкой глазами. Тёмно-русые волосы тяжёлыми прядями ложились на плечи. Выражение лица казалось безмятежным и почти счастливым. Слово «почти» острым коготком карябало Исайчева.
«Терпеть не могу это убогое „почти“. Когда оно возникает, — подумал Михаил, — то всё, что было до него и после становиться ущербным. Слово вгоняет в тоску, делает окружающее декорациями к постановке. Жизнь утекает из этого спектакля, превращаясь в ванну с тягучей тёмно-вишнёвой жидкостью!»
Исайчев взглянул на стоящего рядом Петра Мизгирёва. Хозяин тоже всматривался в портрет.
— И всё же она не Купава. — с застывшим на лице выражением безнадёжности выговорил Пётр, — Сонька — Снегурочка! Снегурочка! Никак не сговорчивая, плывущая по волнам обстоятельств Купава.
— Мне кажется, что и Снегурочка не обладала особо решительным характером, — откликнулся Исайчев, — какое-то мятущееся, сонное существо…
— Ну что вы? — решительно не согласился профессор, — Снегурочка предпочла растаять, не приняла предложенные ей условия существования. Это поступок, прыгнуть в огонь! Так и Соня… — Пётр сглотнул комок в горле и уже спокойнее сказал, — давайте по порядку…
Мизгирёв взял с журнального столика медный колокольчик размером с куриное яичко, позвонил. Дверь тотчас открылась, прислуга в этом доме была отлично вымуштрована. В проёме появилась заплаканная девушка в тёмно-синем платье и белом, отделанном кружевом переднике. Она вопросительно, не говоря ни слова, воззрилась на Мизгирёва. Лицо Петра Владиславовича исказила гримаса недовольства:
— Вера, к чему этот карнавальный наряд? Переоденься сама и переодень прислугу. В доме траур! Принеси два кофе, папе чай…
— Нет! — воскликнул старший Мизгирёв. — Мне тоже кофе…