ВIX веке византийский патриарх Фотий, после очередного набега русских язычников на Константинополь, говорил о них в тоне, в котором обычно просвещенный римлянин отзывался о диких варварах: «Народ неименитый, народ не считаемый ни за что, народ, стоящий наравне с рабами, неизвестный, но получивший имя со времени похода на нас, незначительный, но получивший значение, униженный и бедный, но достигший блестящей высоты и несметного богатства. Народ, где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием, неожиданный, незамеченный, без военного искусства, так грозно и так быстро нахлынувший на наши пределы, как морская волна».
В этих словах читается не только презрение цивилизованного человека к дикарям, но и страх патриарха огромной христианской державы перед неизвестным диким северным народом. «Помните ли вы ту мрачную и страшную ночь, – писал Фотий, – когда жизнь всех нас готова была закатиться вместе с закатом солнца, а свет нашего существования поглощался глубоким мраком смерти? Помните ли вы тот час, невыносимо горестный, когда приплыли к нам варварские корабли, дышащие чем-то свирепым, диким и убийственным. Когда море тихо и безмятежно расстилало хребет свой, доставляя им приятное и вожделенное плаванье, а на нас вздымая свирепые волны брани. Когда они проходили перед городом, выдвигая пловцов, поднявших мечи и как бы угрожая городу смертью от меча…».
Во время осады Константинополя патриарх вышел на крепостную стену с образами святых, после чего началась буря, разметавшая русские корабли и князья Аскольд и Дир (очевидно норманны по происхождению), приведшие русское войско к византийским берегам, отправились восвояси. По преданию, после этого похода Аскольд и Дир еще до княгини Ольги и князя Владимира, очарованные мощью и великолепием Византии, а также, возможно, чудом освобождения Константинополя, приняли христианство.
Впоследствии, в начале XII века, уже в христианской Руси, монах Киевско-Печерского монастыря Нестор напишет первую летопись «Повесть временных лет», пронизанную совершенно новым, прежде не ведомым язычникам ощущением течения времени и движения истории, рожденным новой христианской «исторической», эсхатологической религией. Лишь к этому времени, несмотря на многовековой языческий период, на Руси впервые встанет вопрос— кто такие русские, откуда они, куда идут и чего ищут?
Мифологический мир дохристианской Руси являл собой замкнутую Вселенную, вечную и неизменную, цикличную, пульсирующую и не предполагающую никакого развития. Два верховных бога управляли этим миром – Перун и Велес.
Перун— начало светлое, доброе, обитает наверху, на небе, на горе – бог дождя и сил природы.
Велес живет внизу, змееподобен, сила темная, похищает скот и людей, может обратиться любым живым существом, в том числе и человеком.
Эти два полярные божества создают русский грозовой миф. Перун за злокозненные дела преследуя Велеса, мечет громы и молнии, расщепляет деревья, разбивает камни, настигает его, побеждает, после чего небо освобождается на землю проливным дождем, орошая поля и питая водой озера и реки. В этом мифе явно и зримо присутствует физическое ощущение человеком вечных циклов природы и своего собственного физиологического существования, напряжения и освобождения, жизни и смерти, добра и зла, естественной человеческой сексуальности и деторождения. Здесь все возвращается на круги своя, Велес вновь воскресает, восстает из небытия, и снова побежден, и снова сладостное блаженство освобождения природы, и так до бесконечности.
Все течение жизни, заключенной в глобальный грозовой миф, управлялись мифологическими, абстрактными, но для русского человека совершенно реальными понятиями, как Лихо, Доля, Правда, Кривда, Смерть, или Горе-злосчастье.
Мир, где жил русский человек, был густо населен разными существами, обитающими рядом, по соседству: домовыми, водяными, лешими, кикиморами, бабой-ягой и кощеем бессмертным. Их дыхание, топот, шепот, визг слышны за каждым кустом, на болоте, в лесу, даже дома в сенях.
Это обостренное ощущение живого мира, подвижного, меняющегося, осмысленного, разделенного на добро и зло, на красоту и уродство, мира языческой реальности, не исчезло и с появлением христианства, сохранившись не только в средние века, но дожив и до наших дней в детских сказках и народных праздниках.
