Вода воспевается в народной и литературной поэзии наравне с конем (ср. Гимн воде акына Клыча). Вот почему столь противожизненным показался на дворе «Заготзерно» («Джамиля») именно паровоз – т. е. истребитель воды, тот, что превращает воду в воздух (пар) – то, что и без посторонней помощи делает здесь сам Космос: жар и солнце. Здесь-то как раз обратное надо бы: жар и солнце ловить и из огня воду делать… Конечно, англичанам-островитянам можно было направлять свой ум на уменьшение воды и паровой двигатель изобретать, но, родись некогда изобретательско-техническая мысль здесь, – уж ни за что водяной, паровой, а уж солнечный или ветровой двигатель сообразила бы… И недаром на паровоз в ужасе взирает именно верблюд – тот, кто как раз гений экономии воды – семени жизни.
Какой же вид и образ имеет здесь вода? Это важно выяснить, ибо образ воды – это представление о жизни, а режим воды – это ритм жизни, ее длительность и прерывность – словом, ток времени. Здесь это – «шумливые горные речки», ливень (гроза) и родник. Все они играют в мире Чингиза Айтматова исключительно активную роль. В повести «Джамиля» страсть Данияра и Джамили выступает как заключительный акт притяжения космических сил, разверстых друг к другу, – и их слияние в ливневом потоке. «Сенокосы нашего колхоза разбросаны по угодьям в пойме реки Куркуреу. Недалеко от нее Куркуреу вырывается из ущелья и несется по долине необузданным бешеным потоком. Пора косовицы – это пора половодья горных рек». О! – это очень многозначительное для ритма жизни явление. В России, например, разлив рек, половодье отделены от сенокоса: одно, – весной, другое – летом. Значит, и жизнь души более плавно и равномерно протекает: весной на человека одно действует и высвобождает часть его энергии, летом – другое. Здесь же половодье чувств – то, что обычно проходит весной, – задержано до лета: пока стает с гор и дойдет до долины. А это значит, что к уже горячему зною лета добавляется весенний разлив. Отсюда – ошеломляющий наплыв. По Гиппократу, который распределял по сезонам полосы наиболее активной жизни жидкостей в человеке, в такой ситуации сливаются вместе кровь – сок весны, и желчь – сок лета[36].
«С вечера начинала прибывать вода, замутненная, пенистая. В полночь я просыпался в шалаше от могучего содрогания реки». И в человеке, строй которого – в резонансе с Космосом, начинают так же прибывать и прокатываться космические волны. Особенно если он не в помещении, а в пространстве – как здесь: у самого «пекла» – у реки ночует.
«Синяя, отстоявшаяся ночь заглядывала звездами в шалаш (т. е. свод шалаша выводит прямо в небосвод – сняты крыши и шапки – весь верх сразу падает в душу – и она беспрепятственно вверх поднимается. –
Небо и земля здесь спят, спокойны – как полюса мира: они вызвали движение, но сами неподвижны. Движение возникает в срединном мире: ветер, вода, человек. Вообще срединное царство, «подлунный мир» роднее человеку, чем небо и земля. Точнее – мироздание, то, что есть «подпорка» между небом и землей, замкнутое (как и сам человек), а не бесконечное пространство и время. Здесь больше аналогии с людским зданием – творением: человечеством, производством, обществом. Греки под Космосом, очевидно, понимали именно организованное бытие, как мироздание (в отличие от Хаоса). Все, что в «срединном царстве», – аналогично и созвучно человеку: и деревья, и облака, и птицы.
«Хотя мы находились не у самого берега, ночью вода была так близко ощутима, что невольно нападал страх: а вдруг снесет, вдруг смоет шалаш?» Вода накатывается как истечение семени мира, и гроза в момент любовного слияния Данияра и Джамили – не просто метафора страсти – это было бы отчужденным от Космоса, «помещенским» толкованием со стороны непричастного – но их тождество. А эта вырывающаяся из теснины река Куркуреу – как животворящая сила, через свои теснины (в том числе и стесненную душу Данияра, которого что-то распирает) прорывающаяся.
В народной песне есть такой образ: «Быть бы светлой мне водой / – И чтоб мучил тебя зной»[37].
Любовь зарождается и совершается возле воды: озера, родника, на берегу, где утки, ива, камыши, стан-тростник, озеро – наша чаша: «Золотой стал пиалой / Кызыл-Куль для нас с тобой»[38].
Ср. также встречу юноши с девушкой возле родника и наречение его = порождение его, ибо дать вещи имя, слово – равнозначно ее сотворению для людей, введению из небытия в круг жизни человечества[39] Верблюжьим глазом – в одноименной повести Ч. Айтматова.
