В фильме «Чапаев», как окинешь памятливым взором всю ленту, много состояний задумчивости, мысли. После яростной атаки, в коей Чапаев вскачь повернул бежавших и дал бой победный, – стоит он, усталый, облокотясь на перила мостика над водой, и к нему подходит комиссар – такой бодренький, с вечной улыбкой-маской всепонимающего рубахи-парня и ясным взором («Тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто – глуп!» – изрек где-то справедливо Маяковский); Чапай же вяло отзывается и, не меняя позы, продолжает смотреть – в даль ли, в себя ли, в никуда ли… Но задумчивость – высокое (= глубокое) духовное состояние, и оно нашему герою так же свойственно, как и огневое стремительное действие. И тут пара: Чапай – Клычков напоминает другую русскую пару: Татьяна – Ольга. В Татьяне – «задумчивость – ее подруга…» Ольга же вечно ясна, весела, кругла:
Вот-вот: круглота в русском эстетическом чувстве = безжизненность:
В чертах у Ольги жизни нет.
Маловато ее и в рассудительном комиссаре. А вот и Татьяна, и Чапай, с их вспышками страсти-ярости – и задумчивостью, – темпоритмику жизни русского народа и истории России собой выражают. То жизнь – история тянется-тянется, как в полусне-дреме, то вспыхивает зарницей, пожаром и заревом – бурной деятельности, перемен, атак, катастроф, строительств… – и снова полусон, «застой»… Но равномерность, размеренность? – это не наше.
Так я снова – к уму Чапаева. «Соображать надо», – заканчивает он свой урок командирам, проведенный с учебными пособиями в виде картошек в мундире, высыпанных из чугунка: где надо в разных ситуациях похода и боя располагаться командиру. И какое вдохновение экспромптной, тут же, на ходу рождающейся мысли – сияет на его лице = зеркале души! (Рассказал мне Л. Козлов, что самих создателей фильма картошка, высыпанная из чугунка, осенила, и сим вдохновенным наитием они сотворили эту сцену. – 25.8.95.) Вообще письмена, что пишутся на лице Чапаева-Бабочкина, – это главное и богатейшее кинодейство в фильме.
Ряд волшебных изменений милого лица,
подсмотренный режиссерами и операторами в игре выдающегося актера, – несравненное сокровище фильма «Чапаев». Лицо переменчиво-прекрасно, как погода русского Севера. И эта радуга настроений-состояний-выражений так цветиста на фоне вечно ровного выражения лица комиссара. Оно – черно-белая графика по сравнению с живописью лица Чапаева. Или – лицо комиссара-пролетария из индустриального города светится ровным электрическим светом динамомашины, а лицо мужика-земледельца Чапая живет в лад со светом-тьмой дня и ночи естественной Природы с ее Солнцем.
Кстати, освещение белого стана тоже мертвенное, электрическое: и когда полковник играет Лунную, и когда в лунной ночи на белых конях – как Конь Блед = Смерть Чапая едет, размноженная на конников офицерья…
А беседы с комиссаром, когда так детски горько вздыхает Чапай о своей необразованности: что про Суворова и Наполеона знает, а про Александра Македонского – впервые слышит… И как сначала даже некоторый гонор в его лице: кто, мол, такой? раз я, Чапай, его не знаю, – то, может, и не стоит таковой усилий моего ума?.. А потом весь вытягивается, внимая, – и обмяк в виноватой улыбке… А тот его, наш Правдин-Стародум, цитатой из Гоголя менторски поучает…
Но не надо придираться и к комиссару и представлять его, а с ним и представляемое им явление (пролетариат, партия, большевизм) – узким, маложизненным, рассудочным. Тут – художественная логика и техника работают: объемность-стереоскопичность образа Чапаева можно-надо высветлить набором плоскостных зеркал-проекторов, в функции чего работают и комиссар, и Петька, и полковник, и солдат-анархист, крадущий поросенка, и комбриг Елань, и хор мужиков-крестьян, что сначала жалуются, а потом, «хвалебную песнь вопиюще», к Чапаю благодарно приступают.
От последних – тоже блик на Ум Чапая. Когда на митинге он речь держит, те его вопрошают с мужицкой хитрецой: «Ты за большевиков, али за коммунистов?» – искушающе его Логос. И тот, искренний, – смущен… И ответствует: «За Интернационал», звон которого он по песне слыхал, а смысл его откелева ему ведать?..
Тут тоже, в этом вопросе ребром, – оселок и водораздел умам: простонародному и государственному. «Большевик», с заманчивым (и заманывающим, как мана и обман) русско-славянским корнем слово, да еще со значением плюсовым: «большой»! (кто же при этом захочет, чтоб «меньше» и состыкуется с «меньшевиками»?) – вроде бы естественно его принять народному сердцу и за него встать. «Коммунист» же, с иностранным непонятным корнем, – Бог его знает, что означает… Это термин, присущий уже Логосу Государства, что во России обычно западническо, оттуда меры взимает: варяги власть принесли, греки – православие, Петр – германскую цивилизацию, Ленин – марксизм-социализм, ныне – Рынок и демократию…
