Этот радикализм Марциала в сравнении с Горацием напоминает мне о подобном ходе мысли в Греции. Если Гераклит утверждал, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, то его последователь Кратил полагал, что и один раз невозможно войти в одну и ту же реку, потому что вода в реке меняется в то время, как входящий входит в нее.
Другой большой римский философ Сенека воспринял стоицизм – иной вариант моральной философии, сосредоточенной на индивидууме и его благе, как и эпикуреизм. Для обоих не существует уровня высоких идей и идеалов, которые могли бы вдохновить личность к Эросу и экстазу – выходу из себя в любви к чему-то Высшему, будь то Бог, Логос, Истина, Благо… но приемлется скучный материалистический взгляд: что я есть только то, что я есмь вместе и внутри этого тела, и после смерти – ничто. Так что единственная нравственная цель и ценность, к которой стоит стремиться, – это самоуважение, а высшая задача – уйти из жизни с достоинством, чему пример явил сам Сенека…
Так ситуация: атом и пустота, сочетание, в котором Итальянский образ мира представал применительно к физической Вселенной, – здесь проступает, как этот принцип работает в общественной жизни, в психологии, в этике.
Подобное же видение Бытия сказывается и в механике Галилео Галилея. Я уже говорил выше о его опытах с падением тела с Пизанской башни, когда он вычислил «ускорение свободного падения» равным 9,8 метра в секунду. И это было кинематической манифестацией силы притяжения центра Земли (Данте в видении своей «Божественной комедии» посетил этот центр Земли за несколько веков до этого и созерцал там Люцифера). При этом он игнорировал – Галилей – силу трения, сопротивления воздуха. Эллин Аристотель тоже задумывался над аналогичной проблемой применительно и к телам, плавающим в воде (как и Архимед), – и его ум склонен был полагать, что скорость падения и погружения зависит от формы: плоское, сферическое или заостренное тело падает будто бы с разной скоростью. И естественно было так полагать во влажно-воздушном Космосе Греции, где стихии-посредники (вода, воздух) – образуют упругую среду и властное посредство Меры меж крайностями. Галилей же в сухом Космосе Италии мог иметь почти чистый вакуум и там установить, что скорость ускорения свободного падения тел не зависит от их формы.
Талант абстракции от окружения, от Среды характеристичен для итальянской ментальности. Именно в Италии математик XVIII века Маскерони мог додуматься до новой системы геометрии, где построения осуществлялись лишь с помощью циркуля – без линейки. То есть остроумно находились искомые точки в пустоте листа, и не было надобности связывать их линиями. Тоже атом и пустота – та же парадигма работает в шагании ножек циркуля. А классическая геометрия грека Эвклида осуществляла построения своих фигур с помощью и циркуля (то есть модель Сфероса), и линейки, что как диа-метр связует отстояния…
Когда я сказал о «шагании» ножек циркуля у Маскерони, я вспомнил, что латинский термин для «пространства» – spatium от глагола spatior, что как раз и значит «шагать» (ср. немецкое spazieren). И в обоих космосах – итальянском и германском – Пространство мыслится не континуумом, а дискретным.
Четко очерчены рельефы и грани всего в Италии – в том числе и в характерах людей, и в их страстях в жизни, и в их описаниях в литературе, искусствах. Тут нет интереса к психологическому копанию в неясных чувствах, дымчатых ощущениях, нюансах неопределенных, как в более туманно-северных: Германии, Франции. То-то Стендаль в погоне за сильными характерами и страстями устремился в Италию («Пармская обитель», «Ванина Ванини» и проч.) и любил здесь жить. Тут четки этажи и уровни, и шкалы ценностей. Сам термин «шкала» – оттуда пошел: scala = лестница, и знаменитая опера «Ла Скала» носит это архетипическое имя.
