Да, это интересный поворот в решении проблемы Теодицеи – и отличен от рассуждений на эту тему как в романско-католическом, так и греко-российско-православном регионах. Там подходят созерцательно, статически: взвешивают пропорции Добра и Зла, умствуют над безвинно страдающими («слезинка младенца» в провокаторских на отмщение рассуждениях Ивана Карамазова) – и не приходит в голову поставить проблему динамически, как вот это сделал протестантский германский гений УРГИИ, Труда, преобразующего и Богом сотворенный мир. «Протест» – тоже, кстати, вариант отрицанья и сомненья, «творческого зла»…
Введя принцип движения, развития в философию, Гегель смог преодолеть Кантовы антиномии, которые не переступаемы (трансцендентны) в его статическом построении. И орудием развития служит творящая ОТРИЦАТЕЛЬНОСТЬ, противоречие, понятое не как беда разуму и бытию, но как агент-автор созидания: Widerspruch, der führt = «противоречие – ведет», а не стоит на месте, как Кантово противостояние и взаимная неисповедимость трансцендентного и трансцендентального, что глядят друг на друга – как Gegen-stand = «противо-стой», как стены дома, не сдвигаясь с места, мычат и не телятся. Гегель сделал антиномию – противоречием, то есть заставил ее работать над собой, а не созерцать лишь свои непреодолимости и мелочно кантово окантовывать их и высчитывать. Он сделал антиномию субстанцией-субъектом и агентом своего собственного преодоления, переступания. У Канта – запрет на переступание. У Гегеля – все переступает, трансцендирует, и орган этого – двойное отрицание, ОТРИЦАНИЕ ОТРИЦАНИЯ. Ну а модель сего – земляной огонь РАСТЕНИЯ. Ведь как постоянно и популярно объяснял Гегель свою «триаду»? Образом растения. Зерно = тезис. Умирает зерно – рождается стебель-пламень, медленно воздвигающийся к небу. Это – первое отрицание, антитезис. Заканчивается (умирает) рост стебля – и образуется колос, в котором снова зерно, но сторицею. И это – отрицание отрицания, синтезис, поскольку это есть повторение зерна, начала, но на более высоком уровне развития. Понятие осуществило свой цикл, совершенство, энтелехия – налицо.
Однако, противопоставляя Канта и Гегеля, не забываю, что оба – гении германского Логоса (правда, Кант – с шотландской, англосаксонской примесью; недаром Юма впитал и разделение разумов, как разделение властей в Англии[2], – установил…), и Кант задал те темы, расставил сюжеты, которые заработают в динамике всей германской классической философии (Фихте, Шеллинг, Гегель, Шопенгауэр…). Его – посев, их – жатва. Да, пожалуй, многоурожайная – из века в век…
Превосхождение меры, границ Природы и Бога – отличает германский Дух (их огненный – Geist) от греческого принципа Меры, Гармонии, Прекрасного. Освальд Шпенглер различил их как Фаустову и Аполлонову души. Для Фаустовой характерна эстетика Безмерного, Возвышенного (вместо категории «прекрасного»), в ней действует огонь-жар беспокойства (а не свет созерцания, как в Элладе средиземноморской), порыв и стремление (Streben, Drang). И это важнейшие идеи в германстве и ценности. Вон у Гёте:
Ein guter Mensch in seinem dunklen Drange
Ist sich des rechten Weges wohl bewusst =
Хороший человек и в своем смутном стремленье вполне осознает прямой (правильный) путь.
Так аттестует Фауста сам Господь.
А ну-ка переведем «смутное стремленье» на язык четырех стихий: «Стремленье» = огонь, «смутное» = темное, материя = земля. Получается – ОГНЕ-ЗЕМЛЯ. А Растение – есть «огне-земля» тоже, только распределенная во Времени, как процесс.
Стремление к превосхождению пределов – динамический дух германства и объясняет его склонность к бунту, протесту, атеизму. Мартин Лютер – отец протестантизма, который был, в частности, и национальным, германским отрицанием итальянского Космо-Психо-Логоса в лице романо-католического варианта христианства. Ницше мечтал о Сверхчеловеке, о превосхождении меры человека: «Человек должен быть преодолен» и «Если Бог существует, то как я могу вытерпеть не быть Богом?»
И в то же время немцы пресловуты своим механическим повиновением приказам любой власти – в том числе и ужасной власти фашистов в нашем веке: законопослушны и ей были в массе. Как объяснить таковое противоречие?
Русские путешественники по Германии удивлялись, глядя, как немцы стоят перед красным сигналом светофора, хотя никаких машин даже и вдали не видно. Русские пересекают улицу, немцы же стоят. У немца – априори уважение к ФОРМЕ закона – а не просто к его конкретному смыслу и применению в данной ситуации. Вполне Кантов врожденный механизм: уважение к форме закона – как самоуважение. Русский же в данной ситуации рассуждает более субстанциально и экзистенциально: принимая во внимание само дело и его материю – и не понимая, не видя «дела» и «материи» – в установлениях Социума и Разума Целого; не выработана еще у нас традиция таковая, не взошла в плоть и кровь и автоматику поведения и реакций…
