– Виктория, в условиях того, что твоя сестра сидит в СИЗО, у неё все очень хорошо. Завтра собери необходимые вещи и отдай Каратику, товарищ прокурор выбил мне время на разговор с подзащитной, я смогу всё передать. Ну и на следующей неделе мы сможем договориться о вашей встрече. Вика, ситуация непростая, неприятная, но решаемая. Нельзя опускать руки, а ты бледнее муки. Успокойся, я помогу…
– Правда? – казалось, это последняя капля моей выдержки.
Тот металлический прут, на котором я держалась все эти два месяца, треснул, отпуская всю боль, все чувства в свободное плавание. Я стала стекать по спинке кресла, пока меня не подхватил Костя. Приобнял, подставил плечо и… неожиданно для всех собравшихся поцеловал в макушку.
– Я обещал тебе…
Обещал. Либо я жила не в том мире, либо Каратицкий из другой вселенной.
В настоящее время обещание почти ничего не стоит. Пустой звук. Особенно от совершенно посторонних людей. Но именно они готовы мне помочь здесь и сейчас.
Вокруг нас было так много людей! К столу то и дело подходили, приветствовали Каратицкого, заводили разговор с Мятежным и Раевским, а мне просто хотелось поплакать. Всего секундочку побыть слабой девочкой.
Но не здесь… А то подумают, что молодая супруга мэра плакса и истеричка.
– Прости, мне нужно выйти, – прошептала, аккуратно скидывая его руку с плеча.
– По коридору налево, – ответил Костя и встал, провожая меня до выхода из зала.
И вновь батарея взглядов, шепотки… А мне бы добежать до уборной, чтобы расслабиться.
Не привыкла я к такому вниманию.
Я даже сразу не поняла, что это туалет. Просторное помещение с мягкой банкеткой, зеркальными стенами и раскидистой пальмой. А ещё тут были двери с выходом на террасу.
Наверное, здорово лежать в горячей ванне с пеной, ощущать морской бриз и видеть зелень гор.
Встала у раковины, уперлась руками в тумбу, буквально нависая над ней. Слезы падали на белый мрамор, стекая черными кляксами туши.
Мне помогут. Мне непременно помогут…
От легкости не осталось и следа, когда за спиной, ровно из тех дверей донесся мужской голос:
– Наконец-то, женушка. Я уж было подумал, что твой мажор и в туалет за тобой попрётся…
– Игнат? Что ты тут делаешь?
– Ты, деточка, что-то перепутала, – Прокофьев сделал шаг, потом ещё один, и вот уже между нами жалкие пара метров.
Давно не смотрела на бывшего мужа… Лицо серое, насквозь пропитанное злобой, а глаза мёртвые-мертвые, зрачки пульсируют в ритме его сердцебиения.
А оно зашкаливало!
То, что он явился сюда, говорило о многом: я ему нужна намного больше, чем он показывал, ну и во-вторых, скорее всего, на мероприятии он находился весьма легально и в сопровождении человека, о котором мне знать было не положено.
Следил Прокофьев, внимательно изучал, насколько можно верить легенде про брак с Каратицким. Ну и раз не постеснялся ловить меня в туалете, то хвост Игнату прижали знатно…
– Вик, а вот ты помнишь, как нам было хорошо? Ведь жили душа в душу. Муж и жена, и Ольку воспитывали как дочь, – если до этого мне было будто бы всё равно на его присутствие, я понимала, что Прокофьеву просто нужно выплеснуть злость, то теперь его тяжелые, резкие шаги, шальной взгляд воспринимались как-то иначе.
Не мой это бывший муж! Не мой!
Ничего там от тихого спортсмена не осталось. Только желчь зависти и желание подчинить.
– Я помню, как хорошо стало, когда мы решили друг другу не врать, и развелись. Не любовь это была, Игнатик, не любовь. Тебе нужна была теплая титька, чтобы отогреться после скандального завершения спортивной карьеры, а ещё трёхразовое питание, крыша над головой и регулярный секс, чтобы по инерции скидывать напряжение, раз дорога в зал тебе была заказана, – я отвернулась от него, включила в кране холодную воду, смочила ладонь и прошлась по шее. – По молодости все шалят, лепят ошибки, влезают в блуд. Вот ты и был совокупностью всего лихого, удалого и совершенно спонтанного. Нечего мне вспоминать про наш брак. Ты всё перечеркнул.
– Вик, ты чего такая смелая-то стала? – Игнат усмехнулся и закурил, присаживаясь на ту самую банкетку. Раскинул руки по спинке, расставил ноги, словно барином себя ощущал, пусть и в рамках сортира. – Думаешь, теперь можно не бояться?
– Прокофьев, я не боюсь, а презираю людей, решивших, что им принадлежит мир. Ни хрена ты не имеешь, ни хрена ты не можешь. Ты – марионетка! Потянут ниточку, а ты и рад стараться, ведь потом, когда твой хозяин отпустит поводья, можно сорваться на подчиненных, бывших… Ты компенсируешь унижение, возвышаясь надо мной. Вот только на меня это больше не действует. Отвали! – я опиралась на столешницу, судорожно следя за каждым движением Игната.
Я здесь одна…
И не успела я завершить мысль, как крепкая мужская рука легла на мою шею. Мощные натренированные пальцы широко расставлены, чуть поигрывают с кожей, миллиметр за миллиметром отбирая право на вдох.
Игнат смотрел в зеркало, ловя в отражении мои эмоции. Искал страх, панику, слёзы… Это же топливо для мужской смелости и решительности!