Мэрилин Монро полностью

Итак, 1955 год должен был стать годом, когда явление под названием «Мэрилин Монро» — блистательная и сексуальная кинозвезда — окажется отставленной в сторонку; пренебрегли при этом и фигурой Джин Харлоу, которая неким символическим образом направляла жизнь Мэрилин. Вместо этого почти удалось создать женскую версию Марлона Брандо, поскольку Монро начала строить из себя драматическую актрису: она разгуливала по Нью-Йорку в синих джинсах или обычных брюках, в майке с рукавами или без и лишь слегка подкрашенной, если вообще накладывала на себя макияж. Но под всем этим скрывалась всего лишь личинка или, если хотите, куколка — нечто по-прежнему незрелое и детское. Перестав являть миру накрашенное лицо, этот плод замысловатых и хитроумных операций, Мэрилин хотела неясным пока способом стать, как говорится, подлинной личностью; и, чтобы достигнуть этого, она всё начала с нуля — будто бы до сих пор и не было никакой Мэрилин Монро.

Выполняя эту задачу, Мэрилин очутилась в особо трудной ситуации, поскольку вместо прежней искусственности на свет явилась новая, более утонченная опасность. Артистка считала, что сейчас она уже независима, что наконец она занимается чем-то ради самой себя, а не для того, чтобы удовлетворить других. Это была самая горькая иллюзия в ее жизни.

Ли Страсберг и Маргарет Хохенберг объяснили Мэрилин, что ее напрочь запутанное детство, неспособность поддерживать дружеские отношения, постоянные подозрения, что другие люди хотят всего лишь использовать ее, а затем отшвырнуть от себя, маниакальное стремление актрисы доставлять удовольствие другим — все это не должно идти ей во вред. Напротив, это может даже расширить ее запас слов и положительно повлиять на усовершенствование актерской техники. Мэрилин признавалась:

Мои учителя и другие люди — они стояли выше меня, а я не была лучше, чем кто бы то ни было. Мне всегда казалось, что я никто, и единственный способ стать кем-то состоял в том, чтобы — ну да, стать кем-то другим. Видимо, поэтому мне всегда так хотелось играть.

Если говорить о здешней, нью-йоркской карьере Мэрилин, то перед ней ставилось слишком много целей, ее слишком сильно давили, на нее возлагалась чрезмерно большая ответственность за ход дел. Словом, попав туда, где она собиралась найти место и время для того, чтобы познать саму себя — а ведь именно в этом состояла основная причина бегства актрисы из Голливуда, — она ощутила: ее вновь торопят и подгоняют.

Последствия постоянно напряженного ритма не заставили себя ждать — Мэрилин совсем выбилась из колеи и не могла спать. Вызванный к ней врач прописал разные успокоительные, а также барбитураты и рекомендовал, чтобы в ближайшие пару недель актриса уменьшила количество терапевтических сеансов, деловых свиданий и вообще выходов в город. 28 февраля — через несколько дней после начала психотерапии — Ирвинг Стайн приехал к ней в номер «Глэдстоуна» побеседовать о делах: они размышляли о том, как наиболее эффективно продолжать переговоры со студией «Фокс» по поводу ее нового контракта, и Мэрилин сказала, что должна будет обговорить все это с Джо Ди Маджио. Тогда Стайн записал для себя:

Мне показалось, что характер нашего совещания полностью изменился после прихода Милтона. Мэрилин перестала мною интересоваться и сконцентрировала все внимание на Милтоне. На меня она почти не смотрела и стала сдержанной в своих ответах, словно давала их Милтону. Особенно это относилась к вопросам, связанным с Джо Д... С момента прибытия Милтона наше совещание приняло совершенно неудовлетворительный характер... Я перезвонил доктору, который попросил меня еще раз пояснить Мэрилин всю важность ограничения объема ее деятельности.

Эти записи важны по нескольким причинам.