В день возвращения Юрий предложил «попрощаться» с кафе «Моцарт», Тане особо полюбившемся. Потом они шли по Грабен, взявшись за руки. Юрию нравилось ходить с Таней рука об руку: ему словно выплачивали дивиденды от сил, вложенных в юность. Таня задержалась у витрины, обставленной подушками в гобеленовых наволочках с изображениями щенят разных пород. Не отпуская пальцы Юрия, она разглядывала подушки со смущенной и какой-то потусторонней ласковостью, с какой бездетный мужчина может глядеть на младенца друзей, с какой смотрят на то, чем не хотят владеть.
«Нет, они, конечно, нужны, – сказала Таня, улыбнувшись, – Они делают жизнь доброй»
Юрий хотел спросить, о чем идет речь: о щенятах или наволочках, но что-то подсказало ему промолчать.
Они гуляли на память молча. Миновали собор св. Стефана, который одинаково не нравился обоим; прогулка сама безропотно осеклась, упершись в светофор (далее метро и пешком до гостиницы, где посреди номера жмутся друг к другу два рюкзака). Юрий вспомнил, как был нагнан у светофора, и слегка толкнул Таню локтем, уверенный, что посылает мгновенный импульс. Таня взглянула на него, сообщнически улыбающегося, с рассеянным недовольством. Тут красный и закоченевший стоймя человечек в шляпе сменился своим зеленым, раздольно шагнувшим братом; все тоже сделали шаг вперед, но Таня обхватила Юрия, удерживая на месте.
«Славный зеленый человечек! – она вскинула руку к светофору, – Такой коротенький, а деловитый, в шляпе, и как широко шагнул, почти сел на шпагат! Как он уверенно шагает! И кажется, он грозит пальчиком кому-то впереди!…»
Юрий попробовал тронуться вместе с нею, прямо в ее объятиях, но Таня стояла как вкопанная.
«Как думаешь, кто бы сумел написать стихотворение об этом человечке, о таком человечке, потерявшемся в лесу, потому что он был под цвет леса? И перестал себя различать! А? Кто бы сумел?! Мандельштам?!…»
Она вжалась лицом ему в грудь, вдруг с силой оттолкнулась и галопом перелетела через две полосы проезжей части, уже на «красный».
Юрий догнал ее через полквартала, резко остановившуюся и стоящую, свесив руки по швам.
Он взял рюкзаки свой и Танин и ждал за порогом, пока она в накинутой ей на плечи ветровке стояла ровно там, где только что стояли их вещи, повернутая к мерцающему солнцем сквозь шторы балкону. И в отеле, и в аэропорту, куда их доставило такси вместо туристского автобуса, Юрий вынужден был периодически останавливаться и ждать, когда Таня вдруг застывала женой Лота. В тот день она больше не произнесла ни слова.
Юрий раздел ее, одел в пижаму и уложил. Спать его пока не тянуло, и он сел за письменный стол, перед батареей иконок, подстрахованных коробочками и пузырьками. Он прежде не изучал ни то, ни другое. Был один образок св. Татьяны (он опирался на корвалол), один Николая Чудотворца, несколько – Богоматери и Спаса. Из общеизвестных средств Юрий узнал этиловый спирт, слабительные капли; остальное, видимо, назначалось при онкологии и реабилитации после радиотерапии. Коробочки из-под таблеток чаще всего были именно «из-под», пузырьки иногда совсем пусты, иногда наполовину.
Юрий выдвинул ящик стола. Там хранились разбитые на стопки по формату тетради с конспектами лекций: история древнего мира, английский, русский, история Нового времени, иврит, история философии… Поздравительные открытки ко Дню рождения и Новому году «моей Танечке», заполненные рукой, привычной к заполнению бланков; похоже пишут те, кто привыкли заполнять школьный журнал.
Он был и испуган и не испуган. Когда Юра учился в восьмом классе (класс запомнился, потому что не все у него шло гладко по точным наукам, переход в девятый находился под вопросом, и он год ездил к двоюродному деду, доктору физнаук, как к бесплатному репетитору), так вот, когда Юра учился в восьмом классе, у мамы началась депрессия. И тот год, пока Юра занимался физикой и математикой с двоюродным дедом, который жил сразу за Останкино, и из окна кухни у него была видна башня, мама провела на стационарном лечении в клинике неврозов им. Соловьева. Потом вышла, по ее же словам, «как новенькая». Юра с Женей навещали маму по субботам, а по воскресеньям Юра ездил за Останкино. Сам, на метро.
Женя был очень похож на маму и депрессию унаследовал от нее. А вот Юра с головы до пят уродился в Павла Мироновича Гутовича, так что дети и наиболее бестолковые взрослые вначале принимали его за усыновленного. Лет до двенадцати Юра сам иногда сообщал, что его подбросили, но недоразумения продолжались до тех пор, пока дети и бестолковые взрослые вокруг в силу естественных причин не рассеялись. И много после Юре казалось, что все равно Женя для родителей «свой» и пользуется большей маминой любовью, поскольку не напоминает никого лишнего.
Как раз когда Юра учился в восьмом классе, старшие стали тревожить до той поры не привлекавшуюся к его воспитанию тень Павла Мироновича, который, как выяснилось,
