Идти за героинями Ионовой – словно преодолевать занавеси из стекляруса, в которых пляшут и звенят солнечные зайчики, покуда переходишь из одного пространство в другое, отгороженное световыми стекляшками.
Самое же удивительное в этой прозе, что она молча задает вопрос – кто мы? Что мы здесь делаем? Насколько мы соотносимся с первыми простыми вещами – весом света, шорохом листвы, состраданием, болезнью, потерей. А если мы соотносимся только с ближней стороной улицы, то, может, это вовсе не мы, может, марсиане с их жесткими и жестокими приборами уже завоевали землю, и переплавили нас в себя?
Или мы только эмбрионы? И мы просто еще не научились двигаться, дышать и видеть? И нам предстоит родиться заново, как дантовой ангельской бабочке-душе из гусеницы, и это не поэтическая греза, а мужественное и основное дело всей нашей жизни.
«Но Тот в небе, Он двигался по-настоящему, а они только делали вид. И Мэрилин, она двигается, потому что у нее есть улыбка, глаза, платиновые волосы, взбитые и вкусные, и когда та женщина на полустанке сказала, что у нее все есть, она имела в виду это. И мама. И я понял, что должен двигаться. Я знал, как. Поначалу боль была дикая, но я вытягивал себя, точно гармонь, потому что знал: все мы свернуты, мы эмбрионы, мы еще не родились. А Мэрилин родилась – всей болью, всей сладостью, всей горящей прохладой, всем наглым смехом дурочки, всей белой на солнце влажной травой, всем нестерпимым ором тела. Полустанком со скользкой после дождя платформой, большими, как вертолетные винты, ромашками на платье, моей разорванной и живой, вскачь бегущей собакой».
Мы можем научиться двигаться. Развернуться и по-настоящему ожить. Мы можем стать самой небывалой версией самих себя.
